Чернее черного - Иван Александрович Белов

Никанор прошел к печке, загремел заслонкой.

– Оголодал, отче? – поддел Бучила.

– Вдруг в печке спрятался кто? – буркнул Никанор, вооружившись ухватом.

Умно, отметил про себя Рух. Прятаться в печке – первейшая из деревенских забав. Что ни случись – полезай в печь, авось пронесет. Лет десять назад в трех верстах от Нелюдово разбойники сожгли деревеньку, так потом из уцелевших печек только успевали ребятишек, живьем зажаренных, доставать. Мамки упрятали. И запах был такой вкусный, манящий, бррр, век бы его не видать. С тех пор Бучила к печам перестал подходить. Как отрезало.

– Горшок тут, – доложил Никанор и, поднатужившись, выпер на ухвате огромную посудину. – Тяжелый!

Снял крышку, заглянул в горшок и тут же отшатнулся, крестясь и округляя глаза.

– Ага, если щи месяцок в тепле подержать, там такое заводится, – мечтательно причмокнул Рух.

– Иди глянь. – Никанор отступил на пару шагов. Руки у попа заметно подрагивали. По избе распространялся мерзкий запах протухшей еды.

Рух удивленно вскинул бровь, подошел ближе и заглянул в горшок. В горле предательски запершило. Из загустевшего, заросшего зеленой плесенью бульона запавшими желтыми буркалами пялилась отрезанная человеческая голова. Кожа сгнила и облезла лохмотьями, оголяя череп и растягивая рот в жуткой ухмылке. Рыжеватые волосы сползли с макушки на висок и перепутались с реденькой бородой.

– Здрасьте, – кивнул Рух и поспешно прикрыл горшок крышкой. Вот оно, печное проклятие в действии. – Не, Никанор, ты как хочешь, а я это варево не буду хлебать.

– Как же это? Как же это? – Никанор тяжело свалился на лавку. – Человека в горшок…

– А чего мясу пропадать? Едой разбрасываться грешно, особенно в наше голодное время, – откликнулся Рух.

– Кто его?

– Да кто угодно, люди знаешь какие – в лицо улыбаются, а за спиной готовят вот такой вот горшок. Ты главное заметь – эти не совсем еще озверели: башку сварили, а жрать не стали, значит, совесть какая-никакая, а есть. Пошли, здесь делать больше нечего.

– А он? – Никанор покосился на горшок.

– Вылови ложкой да схорони.

– Давай ты.

– Ошалел, поп? – фыркнул Рух и вышел в сени.

Никанор выскочил следом, не рискуя остаться с чудо-супчиком наедине. Рух осторожно отворил двери на двор и поморщился. Падалью тянуло явно отсюда. В два крохотных оконца лился тусклый свет, размывая очертания низкого хлева, поилок и деревянных корыт. Гудели мухи, воняло совсем уже гадостно, хоть святых выноси. На полу костенел коровий труп с неестественно вывернутой башкой.

– Ну и запашок, – пробурчал за спиной Никанор.

– Ага, не ладаном пахнет, – согласился Бучила и подошел ближе. Почему-то казалось, что дохлая корова непременно задергается и замычит. Но нет, обошлось. Коровка продолжала пребывать у своего коровьего бога – спокойная, неподвижная, мирная и порядком изгрызенная. По виду животину растерзала стая волков, вспоров пузо и растащив внутренности от стены до стены. Жутко топорщились выломанные и разведенные в стороны ребра. Кто-то пытался добраться до самого сладкого. Рух обратил внимание на многочисленные рваные отметины на шее и опавших боках. В гниющих ранах кишели мелкие белые черви. От запаха слезились глаза.

– Отпевать будешь? – хмуро спросил Бучила.

– Дурак ты, упырь! – Никанор подавил рвотный позыв и ушел, что-то бормоча под нос.

Рух, нисколечко не обидевшись, нашел попа на улице, возле крыльца. Никанор стоял и тупо пялился в дождливую муть. Постояли вместе, слушая замогильный шелест берез.

– Зла сколько на белом свете, – наконец обронил в пустоту Никанор. – Вроде живи, радуйся, землю паши, торгуй, иконы пиши, детишек расти, дома строй, в Бога веруй. Ан нет, подумать страшно, грехи какие творим.

– Без греха скучно, – пожал плечами Бучила. – Я вот, наоборот, праведникам не доверяю. Хер знает, чего от них ожидать. В тихом омуте черти водятся. С грешником привычней и легче, присмотришься к такому и всегда знаешь, что у него на уме. Нет, нельзя без греха. Если все святеньки будут, рай лопнет, и души на землю просыплются. Как их потом собирать?

– Просыплются? – едва заметно улыбнулся Никанор.

– Натурально брякнутся, – кивнул Рух. – Ты с другой стороны посмотри: если не будет греха, то ведь и святости не бывать. Это как свет и тьма, одно без другого ничто.

– Не думал об этом, – признался Никанор.

– Вот и подумай. – Бучила встряхнулся и двинулся прочь, оскальзываясь на отсыревшей траве.

В соседней избе, слава те Господи, не нашлось ни коровьей дохлятины, ни всяких изысканных яств – только пыль, оставленные вещи и сонные тараканы. Никаких признаков смертоубийства. Лишь проклятый рогатый ромб на стене. Рух даже немножко расстроился и хотел было уйти, но тут обратил внимание на люк в полу. Подвал. Хм, а почему бы и нет? Заложные обожают темные сырые места. Он поддел кольцо и рывком поднял тяжелую крышку. Подполье оказалось сажени в полторы глубиной. Рух встал на четвереньки, свесился вниз и едва не заорал, увидев в ближайшем углу с десяток лежащих голов. Дожил, нервы ни к черту, чудится всякое, пора работу менять. Он кривовато усмехнулся, опознав кучку сморщенных, высохших свекл.

Дождь припустил с новой силой, заливая брошенные огороды мутной водой. На заборе мокло чучело из соломы и мешковины с грубо намалеванным глиной лицом. Глина текла, и чучело скалилось жуткой, отталкивающей улыбкой. Третий двор встретил приятным сюрпризом. Сразу за воротами распласталась вздувшаяся конская туша без головы. Из распоротой шеи торчали белые позвонки. Лошадь, как и давешнюю корову, основательно обглодали.

– Свят-свят, – перекрестился Никанор.

– Че-то не нравится мне тут, – буркнул Рух. – Тебе, отче, как?

– Моя воля, я бы сбежал, – признался священник. – Надо же, дожил, с вурдалаком шарахаюсь по нечистым местам. Где это видано? Век отмаливать буду.

– Века не хватит, – авторитетно заявил Бучила и поперся в дом, зачем-то вытерев грязные сапожищи о половик. В избе жили люди зажиточные, в глаза бросилась добротная мебель, кружевные занавески и пузатый медный самовар на столе – невиданная роскошь в забытых богом деревнях. Больше ничего интересного не было, и Рух по привычке распахнул крышку подполья. Ого. Узкая приставная лесенка растворялась в черноте, дышащей залежалыми овощами и мокрой землей. Вот это подвал так подвал, дна не видать! Рух повел носом. К обычному подвальному запаху примешивался аромат свернувшейся крови и подгнившего мяса. Он страдальчески вздохнул и правой ногой нашарил гладкую перекладину.

– Может, не надо? – с придыханием спросил Никанор.

– Может, и не надо. И не больно-то хочется. Но кто, если не я? – осклабился Рух. – Ты приглядывай тут, остаешься за главного.

Подвальная тьма, вязкая и густая, приняла, словно воды