Импровиз. Сердце менестреля - Владислав Русанов

Пран Льюк из Дома Охряного Змея нетерпеливо дожидался, пока слуги расставят тарелки с нарезанным сыром – сухим и соленым из Райхема; острым с дорогими специями из Айа-Багаана; сладковатым, с большими дырками, из Вирулии; ароматным, на любителя, с прослойками голубоватой плесени из Кевинала; местным – твердым и ярко-желтым. Посреди стола возвышался запеченный целиком осетр в окружении зеленых лимонов, засыпанный сухой зеленью. Его защищали по сторонам, будто сторожевые башни, высокие кувшины с охлажденным сухим вином урожая прошлой осени. Один с красным, один с розовым. Здесь же пристроились копченый козий окорок на подставках, нежная ветчина, запеченная грудинка, каплун с хрустящей, светло-коричневой корочкой, пышная коврига хлеба утренней выпечки, то есть еще теплая. Глядя на это изобилие, обычное, впрочем, для застолья баронов альт Кайнов, Льюк притопывал ногой и сглатывал слюну. Его старший брат проявлял больше выдержки, отвернувшись к узкому витражному окну и скрестив руки на груди. Только легкое подрагивание коленки свидетельствовало о том, что его милость тоже голоден и ждет не дождется начала трапезы.

Их сестра, прана Леаха, много лет назад вошедшая в Дом Черного Единорога, обеспечив тем самым своим родичам беззаботную жизнь и власть в герцогстве, сидела за столом и теребила в пальцах горностаевую блохоловку. Хотя в последние годы в двенадцати державах вошли в моду золотые и серебряные коробочки, в середину которых капали немножко меда, ожидая, что блохи с одежды и тела благородного дворянина или дворянки соберутся там, привлеченные запахом, супруга покойного наследника Гворра следовала освященным веками обычаям предков, предпочитая время от времени вытряхивать шкурку. Несмотря на то что братьев Шэн и Льюк никто не посмел бы назвать тощими, прана Леаха переплюнула их обоих, набрав за минувшие двадцать лет стоунов тридцать. В лиловом широком платье с рюшами по лифу и на рукавах, которое только добавляло ширины ее фигуре, и лиловом же омюссе[6]она напоминала браккарскую каракку, входящую в гавань под малым парусным вооружением.

Наконец слуги ушли.

Льюк широким жестом пригласил к столу архиепископа Гурвика – сухопарого, худощавого, если не сказать худосочного, с большой головой, увенчанной легеньким пушком седых волос. За глаза его называли головастиком, но всегда прислушивались к мнению главы Аркайлской церкви.

Святой отец крякнул и потер ладони, не заставив барона повторять дважды. Чего-чего, а поесть он любил всегда, хотя благодаря Вседержителю имел облик человека, изнуряющего себя постами. Барон Шэн, в настоящее время глава Дома, присоединился к ним, отстав на долю мгновения, будто бы отрастил глаза на затылке.

Всех слуг отпустили, ибо грядущая беседа для их ушей не предназначалась. Льюк налил вина в серебряные кубки.

– За здоровье здесь присутствующих и за нового герцога Аркайла!

Прана Леаха и барон Шэн с улыбками пригубили. Архиепископ удивленно приподнял бровь, но тоже, не стесняясь, отхлебнул розового муската. Отломил ножку каплуна, стремительно обглодал, бросив кость брыластому псу трагерской породы, отправил в рот несколько кусков сыра разных сортов. Запил еще одним богатырским глотком.

Барон, круглолицый, с лоснящимися от жира щеками и двумя подбородками, с уважением посмотрел на пастыря. Челюсти Шэна не переставали двигаться, а пальцы вертели нож, с ловкостью, достойной опытного бретера, отхватывая куски от козьего окорока и отправляя их в рот. Прана Леаха, так и не ставшая герцогиней, задумчиво поглощала один ломоть осетрины за другим, щедро поливая их выжатым соком лимона. Их брат Льюк, кстати, значительно превосходивший старшего как объемом брюха, так и количеством дополнительных подбородков, налегал на грудинку и ветчину, складывая их куски вместе.

Некоторое время за столом царило чавканье, хруст и бульканье вина, подливаемого в кубки. Наконец от каплуна остались одни кости, от хлеба – крошки, от окорока – голая кость с почти незаметными следами мяса, а сыр и ветчина исчезли вовсе, будто их и не было. Кувшины опустели.

Барон Шэн сыто отрыгнул, откинулся на спинку кресла.

– Благословенно имя Вседержителя, что посылает нам пищу телесную и пищу духовную, – промолвил отец Гурвик, ковыряясь в зубах кончиком ножа.

– Истинно так, – согласилась вдова Гворра. – Не пора ли теперь поговорить о делах насущных. Нужно назначать день коронации Айдена.

Архиепископ вздохнул.

– После стольких лет мудрого правления его светлости Лазаля приход к власти его внука… э-э-э… не обладающего цепким разумом и трезвым рассудком прославленного деда, вызывает, как бы это мягче выразиться, опасения. Дворянство Аркайла может по-разному отнестись к коронации вашего сына, прана Леаха. Возможны волнения, открытые протесты, а то и вооруженное противостояние.

– С чего бы это? – насупился барон Шэн. – Айден законный наследник и Лазаля, и Гворра. А то, что разумом убог, так мы для чего?

– Кто посмеет оспаривать решение епископата? – добавил Льюк, вытирая губы расшитой салфеткой.