Чужая игра для сиротки. Том первый - Айя Субботина

Коробка довольно внушительных размеров, и пока Эсми бережно ставит ее на софу около постели, я разглядываю букет из какого невероятного количества нежно-розовых лилий, между которыми шмыгают маленькие призрачные феи. Сначала даже кажется, что они настоящие, но стоит притронуться к ним пальцами — иллюзия развеивается с маленьким хрустальным звоном. Я слышала, что Аспекты могут использовать и для создания вот таких милых мелочей, но своими глазами вижу впервые.

— Ваша Светлость?— нетерпеливо напоминает о себе горничная, как будто это не мне, а ей принесли цветы и коробку. — Там записка…

Я молча вытаскиваю маленький конверт, внутри которого такая же изящная открытка, исписанная, кстати говоря, весьма корявым почерком, но с размашистой королевской подписью.

— «Спасибо за прогулку, леди Матильда, и надеюсь увидеть вас к завтраку в том маленьком знаке внимания, который прилагаю к этому букету». — Я читаю вслух, чтобы мою бедную помощницу не разорвало от любопытства. Еще раз смотрю на коробку — не очень похоже, чтобы там был «маленький знак внимания». При желании, в нее можно было бы упаковать полцарства. — «С восхищением к вашей красоте, король Эвин Первый Скай-Ринг».

Эсми восхищенно закатывает глаза и едва дождавшись моего одобрительного кивка, бросается развязывать ленты, чтобы выудить наружу подарок Его Величества.

В ворохе упаковочной бумаги и облаке мягких кружев, которых хватило бы, чтобы сшить занавески на каждое окно в моем монастыре, лежит… чокер.

Он как будто соткан из радужного тумана, капель утренней росы и дымки, которая часто поднимается над цветущими вишнями. Что-то настолько тонкое, изящное и почти прозрачное, что страшно даже пальцем тронуть.

В центре, на маленьком кольце висит оформленный драгоценной филигранью медальон: круг, в центре которого сверкает огромный изумруд.

— Мамочки мои… — Оторопело шепчет Эсми. — Тут не обошлось без лучших мастеров Артании, Ваша Светлость.

Это… дорого.

И это все, что я могу сказать о знаке внимания Его Величества.

Потому что не представляю, как эту вещь носить и что со мной будет, когда мои конкурентки узнают, чей это подарок. А они узнают — можно не сомневаться.

— Давайте примерим? — не терпится горничной. Она чуть не пританцовывает от восторга.

А мне словно ком в горле и какое-то внутреннее противоречие нашептывает, что лучшее применение подарку Эвина — завернуть его обратно, завязать банты и спрятать с глаз.

Но все же послушно сажусь на пуф перед зеркалом, давая Эсми наспех собрать мне волосы и медленно, с благоговением и не дыша, застегнуть украшение на моей шее.

Кожа покрывается мурашками, когда ее обжигает ледяным холодом драгоценного металла.

Горло сводит.

Это потому что я никогда раньше не носила ничего подобного?

Или… что-то не так?

Я не успеваю ничего сказать, лишь протянуть руки к шее, прежде чем тонкий ободок украшения превращается в удавку.

Перед глазами все темнеет, потому что в легких стремительно заканчивается воздух, и я с ужасом слышу противный хруст натянутой под ожерельем кожи.

Все еще пытаюсь сорвать себя это смертельное украшение, но пальцы немеют, и хватают только пустоту.

Я заваливаюсь на бок — удержаться за стол уже не получается.

Где-то у меня над головой вопит горничная.

Я вижу только мелькающие перед гаснущим взором юбки ее форменного платья и башмаки с тяжелыми каблуками. Почему-то в голове вертится мысль о том, что если бы я до сих пор была простой монашкой — отдала бы что хочешь за пару вот таких же башмаков на крепких приземистых каблуках.

У меня таких никогда не было.

И не было даже такого платья.

А единственная драгоценность, которую подарили лично мне, кажется, вот-вот меня же и прикончит.

Эсми, наконец, начинает звать на помощь, и я благодарю Плачущего, что у моей горничной такие крепкие развитые легкие, потому что от звука ее голоса дрожит даже пол подо мной. Или это вот так отзывается мое агонизирующее воображение?

Я столько раз видела смерть, что и не сосчитать. Особенно, когда в монастырь привозили раненых и они умирали у нас на руках, иногда тихо, словно провалились в глубокий сон, а иногда громко крича и умоляя богов дать им еще хоть бы день.

Но я никогда не думала, что моя собственная смерть будет такой… нелепой. Монахини доживают свой век в семье сестре по вере, в окружении тех, с кем выросли и состарились, спокойные и готовые ко встрече со своим богом. И уж точно не валяются на полу, пытаясь глотнуть воздуха еще хоть бы раз, прежде чем дорогое ожерелье свернет им шею.