Корсары Балтики - Дмитрий Морозов

Удачно распродав товары, доставшиеся де Сото после череды подлых его деяний на брегах Ливонии, «Темный Спрут» покинул гавань Ивангорода, взяв курс на открытое море.

— Как бы сделать, — ходил в задумчивости по палубе испанец, — чтобы корабль-чудище, что строит рыцарь Роже, достался мне?

— Замок бомбардировать мы можем, — заметил помощник. — А взять его — сил маловато.

— Сам знаю, что маловато, — огрызнулся южанин. — Потопить его в открытом море я тоже смог бы. Пушек у него нет, если только он с замковых стен не снимет древнюю рухлядь, да на борт не поднимет. Команда не обучена толком, капитан — сопляк.

— Утопим, — сказал помощник, — тогда московиты в нас поверят.

— А мы останемся без корабля. С эдаким левиафаном, да со «Спрутом» я стал бы Барбароссой холодных морей.

Идальго говорил, разумеется, не о германском рыцаре — участнике крестовых походов, а о восточном Барбароссе, главе берберийских пиратов. Это имя,

почти совсем неизвестное на севере, наводило ужас на все побережье Средиземного моря.

— Следует пока заняться более мелкой рыбешкой, — разумно подсказал помощник. — Левиафан еще в море не вышел, а витальеров полно.

Мало кто знал имя постоянного собеседника де Сото, его историю и время появления в свите гранда. История его весьма забавна, но мало относится к делам балтийским, а посему — Бог с ней.

— Ищите витальеров, — вяло махнул рукой испанец, разлегшись на свежекупленной в Ивангороде лавке. — Считайте — началась служба.

Весь день «Спрут» бороздил торговый путь, всегда оживленный, а в этот раз безлюдный. Ничего, кроме волн и чаек, не встретил когг.

Пала ночь.

В далекой Ливонии, на гиблом болоте, что посреди опоганенного леса, старуха варила свое зелье.

Случись сторонний наблюдатель той полнолунной ночью в лесах, он решил бы, что бесы взяли его рассудок, заместо него поместив демонические видения.

Давно мертвая, сгнившая мельница вдруг ожила. Со скрипом и при малейшем отсутствии ветра двинулись крылья, в которых давно уже болотные птицы свили гнезда. Брунгильда, склонившись над еле шевелящимся жерновом, чертила свечной копотью какие— го знаки на его боках, тихо бормоча себе под нос. Вокруг ее островка в трясинном море шныряли волчьи тени, не решаясь приближаться к жилищу колдуньи.

Закончив размалевывать жернов, старуха вытащила из-за сундука огромный кусок потрескавшейся кожи невесть какого животного, вылинявший и покрытый пятнами копоти. Расстелив сию странную попону, она взяла черный уголек и, высунув кончик языка от напряжения, стала выводить сложную фигуру.

Брунгильда легко получила бы отличную оценку по начертательной геометрии, а случись ей оказаться во времена Пифагора — сделалась бы знаменитой мудрой женщиной. Концентрические окружности ведьмы были безупречными, углы между странными отрезками, проходящими сквозь общий центр — точными и продуманными…

Настало время сальных свечей.

Привыкшая работать в одиночестве, Брунгильда многие годы назад заимела привычку говорить вслух.

— Времена настали поганые, — шептала она, любовно поглаживая свечи, — нормального человеческого жира не достать. Проклятые алхимики вытапливают собак. Им-то хорошо, а мне как же быть? Я, между прочим, философский камень не ищу, и золото тоже добывать не собираюсь из крысиного дерьма. Мне надобен человеческий жир — а его и нет!

Внимательно и осторожно стала она укреплять свечи в лепестках странного цветка, вписанного в окружности. Цветок получился угловатый, схематичный, словом — мечта кубиста. Случись на болоте Пикассо — лопнул бы от зависти.

— Или взять удавленников, — продолжала жаловаться неизвестно кому на судьбину старая Брунгильда. — Отчего, спрашивается, все норовят брать именно их ногти, и совать в мешочки со свиным ворсом? Известно ведь — всякая рука годится, если человек не от золотухи, конечно, кончился. А из-за глупости с удавленниками мешочки сделались редким и дорогим товаром. Допустимо ли такое?..

Цапля, стоявшая в углу на одной ноге, приоткрыла глаза, словно соглашаясь — указанное положение дел возмутительно.

— Кругом одни шарлатаны, — ворчала Брунгиль-да. — Откуда берется столько пыльцы из цветка папоротника, когда он цветет раз в сто лет? Я имею ввиду истинный папоротник, а не ряску, выдаваемую за него иными «знатоками»…

Но вскоре бормотания ее сделались менее вразумительными, а потом и вовсе стихли.

Глядя на свое творение, старуха гордо приосанилась. Есть чем гордиться, не потеряла хватку.

В самое сердце несусветной фигуры она положила вещи де Сото, посыпала их бурым порошком и поднесла свечу.

Полыхнуло так, что цапля рванулась к выходу, истошно вопя и трепыхая крыльями, а самой старухе опалило ресницы и седые патлы.

— Ну как, нравится? — спросила она в пространство, блаженно улыбаясь.

Через некоторое время она зажгла еще одну свечу, подняла над фигурой и уставилась на тени, пляшущие по плесени.

Между свечой и стеной в воздухе не было ничего, кроме горелого духа от превращенных в пепел вещей, но на зеленоватой поверхности трепыхались и бились силуэты крошечных крылатых созданий.

— Нравится, — убежденно сказала старуха. — А раз так — ступайте и найдите остальное.

Она никогда не любила громоздких заклинаний и сложных магических формул, предпочитая более действенные меры.