Талант новичка - Дмитрий Зимин

Потолок вертелся в темпе вальса, вызывая тошноту.

Огни люстры отбрасывали дёргающиеся тени, и буквально отовсюду на меня скалились жуткие морды...

Я закрыл глаза.

Да, так намного лучше.

Но даже в темноте голова моя продолжала кружиться.

С чего я так напился, спросите вы?

Отвечаю: это входило в план. А кроме того, меня заперли. Я под домашним арестом в своей спальне, без обеда и сладкого.

А всё из-за того, что я наотрез отказался использовать Оружие. Собственно, я даже к витрине не притронулся — упирая на то, что там, в хрустальном гробу, всё равно ничего нет.

Сначала генерал не поверил своим ушам.

Ну как же?.. Человек, вся полезная функция которого заключается в том, чтобы открыть крышку и достать Оружие — отказывается эту функцию выполнять! Уму непостижимо.

Затем бравый вояка попытался настаивать.

Потом уговаривал. Соблазнял такими плюшками, что любой Карлсон позавидует.

Я был твёрд, как чугунная сковородка.

И тогда генерал осерчал. Орал, страшно дёргая белёсым шрамом, топал ногами и потрясал мускулистыми кулаками у моего лица.

Я только улыбался. Загадочно, как Мона Лиза.

К сожалению, Люпус Мортиферус не был знаком с культурным наследием эпохи Возрождения, и вся загадочность прошла даром.

Ничего не придумав, генерал оттащил меня — хорошо ещё, не за ухо, — в мою спальню, и посоветовал размышлять о своём поведении — до утра. Потому что ровно на десять часов назначена война, и уж на ней-то мне присутствовать придётся, даже если ему, генералу, предстоит тащить меня силой.

Ожидая развития событий, я пил.

Спиртное подносил Похмельный — у него была такая кружечка... Словом, напитки в ней никогда не заканчивались.

Выпьешь — и она тут же наполняется по-новой.

Единственный минус: напитки почти никогда не повторялись. И заказать было нельзя — что налили, то и пей.

Но мне ли перебирать харчами.

Вот я и не выпендривался. Пил и ждал гостей...

Первой заявилась Зара.

Выпила со мной за компанию, посочувствовала тому, что у меня пороху не хватило активировать Оружие...

— Я тебя понимаю, Макси, и полностью разделяю твои страхи. А вдруг не получится? Вдруг ты не Избранный, а такой же никчёмный шпендель, как и все остальные. Пока витрина закрыта, мы этого не узнаем. А война?.. Ну, подумаешь, победят драконы. Мы-то с тобой всегда можем смыться в другое измерение.

Реверсивная психология. Плавали, знаем...

Но если сестрица всерьёз думала, что сможет поймать меня на такой простой фокус — то она ошибалась.

Продолжая улыбаться, я проводил её за дверь.

Ещё приходил Захария — просто посидеть в кресле. Выпил со мной...

Перед уходом, правда, подмигнул, и взглянул на меня — эдак, с подковыркой.

— Божья Коровка всё ещё на ходу, — изрёк братец. — Просто помни об этом.

И вышел.

Я продолжал улыбаться.

Приходила Лилит. Предлагала скрасить моё одиночество, но я отказался.

Вслушайтесь: Я. Отказался. От общества красивой, не обремененной комплексами девушки...

Аж самому стыдно.

Но тому, чем мне предстояло заняться ночью, свидетели были не нужны.

Даже такие хорошенькие, как личная ведьмочка.

Последним заглянул господин Фаберже.

К этому времени я уже набрался так, что если бы мне сказали, что мой мозг — это долька лимона, плавающая в бокале с мартини, я бы поверил.

Казначея я помнил смутно.

В памяти застряли лишь маленькие и пронзительные, как булавочные острия, глаза и чёрные, словно приклеенные к лысине пряди волос.

А ещё улыбка.

Хрупкая, словно разбитая, и заново склеенная фарфоровая чашка...

Казначей ни о чём не просил. Просто предупредил, чтобы я не слишком усердствовал со спиртным — боевые единороги совершенно не переносят запаха алкоголя.

И не забыл с утра пораньше примерить парадный мундир.

"Вы должны выглядеть великолепно, милорд. Шествие двинется по главному проспекту, чтобы все желающие могли попрощаться с героем. Увидеть наследника в последний раз и внести посильную лепту на его похороны золотыми слитками, в заранее расставленные несгораемые ящики для пожертвований".

Я обещал не подкачать.

И выпил за это, утвердив казначея в общем мнении: наследник так испуган, что напился в зюзю, и боевому единорогу, по всей видимости, придётся заткнуть нос, потому что шибать от него будет не хуже, чем из пушки.

К полуночи меня оставили в покое.

И вот оно настало, это последнее утро. А меня мучило жесточайшее похмелье...

Нет, ночью я уже не пил — некогда было. Только успевал прыгать из портала в портал: туда-сюда, туда-сюда...

Умаялся страшно. И часов в шесть, ввалившись в свою спальню, отрубился.

А потом проснулся.

Прошло минут десять, не больше, — так мне показалось.

Попытавшись бодро вскочить, я потерпел сокрушительное поражение.

Как только голова оторвалась от подушки, череп треснул. А его содержимое выплеснулось на кровать и разбрызгалось неаппетитной лужей.

— Э...

Вот и всё, что я мог сказать.

На груди возникла уже привычная тяжесть.

— Что, — Похмельный сочувственно поцокал языком. — Плохо, да?

— 'а.

— Рюмочку наливки по рецепту бабки Зарембы?

— 'а.

Буль-буль-буль...

Кажись, отпускает.

— В'но, — выдавил я сквозь набитый бумажными полотенцами рот. — Из б'ли'теки. Г'стое. Ч'рное.

Похмельный честно задумался.

— Того, что хранилось в старом глиняном кувшине? От которого хочется взлететь?

Я хотел кивнуть, но побоялся, что голова отломится и просто сказал:

— 'а.

— Нет, не найдётся.

— О...