Песня зверя - Кэрол Берг

Всю жизнь я презирала таких, как Эйдан Мак-Аллистер. Я лучше знала жизнь, я была сильнее, тверже, ближе к реальному миру. Я-то прекрасно знала, как им живется, изнеженным и мягкотелым, а они про меня не понимали ничего. Какой же дурой я была! Где мне понять человека, выросшего в таком месте! Я никогда не задумывалась, что у сенаев тоже есть вилки, чтобы жарить ветчину, мыши, противные родственники, кровати, кресла и гостеприимные матери. И ведь, наверно, Мак-Аллистер не ругался, не швырял на пол посуду и не бил меня, когда я над ним измывалась, не только потому, что от природы кроток. И что делаю в таком роскошном доме я — я, которой элимская пещера казалась настоящим дворцом? Я оглядела себя: пусть отрепья напомнят мне, кто я есть. На мне обнаружилась мягкая белая сорочка — простая, с закрытым воротом, из такого тонкого расшитого льна, что казалось, будто это шелк. Под ней не было ничего. Я быстро подняла глаза.

Мак-Аллистер залился краской и отвернулся.

— Это элимы… Давин… все это… все это он. — Его чуть в пот не бросило.

Я осторожно поставила миску на столик и зажала рот подушкой, потому что из меня рвались совершенно неуместные звуки. Нельзя же являть миру правду о вздорной и злобной Ларе Всаднице, всегда готовой прожевать и выплюнуть любого встречного. Мак-Аллистер перепугался и забыл о своем смущении.

— Что слу…

Нет, мне не было больно. Я просто расхохоталась. В жизни так не хохотала. Он сначала снова покраснел, а потом тоже рассмеялся. Ох, знал бы он, какой чудный у него смех — как песенка…

— Ну а где эти маленькие паршивцы? — спросила я, когда снова смогла говорить. Я же прекрасно понимала, чьи руки мыли меня и расчесывали и десять раз на дню перевязывали гноящуюся рану. — И сколько я тут провалялась?

— Десять дней.

— Десять дней? И тебя до сих пор никто не узнал? Тут же всякий встречный-поперечный…

— Нет, Лара, меня теперь никто не знает. Кому в голову придет искать певца, пропавшего восемнадцать лет назад? Что толку? Элимы натаскали нам еды, когда возвращались с разведки, так что ни в деревне, ни в городе мне и не надо было появляться…

С разведки… Я сразу перестала смеяться.

— Ты что, до сих пор ищешь этого невозможного дракона?!

Он взглянул на меня так, что ответа не потребовалось.

— Послушай, хватит уже! Нам теперь и на десять шагов в лагерь не пробраться! Там же охрану теперь утроят! Об этом пора и думать забыть! — Я едва не зажала уши: лучше уж пусть вернется оглушительный рев, чем слушать, что он мне на это скажет!

— У меня нет выбора, но ты…

— Как это "нет выбора"?! Еще как есть! Выбор всегда есть! Ты только посмотри, ради чего ты стараешься? Вон, в Фандине у тебя на руках были оковы, а мне в кровь проник драконий яд, и мы оба могли умереть, или ты провел бы остаток жизни в компании твоего старого дружка Горикса! А ради чего? Да за просто так! Мы ничего не узнали, мы ничего не сумели…

Мак-Аллистер дернулся, словно его ударили, словно я снова связала ему руки, чтобы голым оставить на съедение волкам.

— Боги, боги, Лара… Я думал, ты знаешь… Думал, ты слышала… Та драконтесса в Фандине… ее зовут Меттис, это значит "дочь летнего ветра". Она почти забыла свое имя. Но в конце концов она запела мне в ответ и все вспомнила… на миг. Не знаю, как тебе объяснить. А потом ты была ранена, и мы принесли тебя сюда. Я думал, что ты умрешь, и… в общем, я попробовал… нет, я больше так не буду, но, по-моему, ты меня услышала и это помогло. — У него стало такое лицо, как у голодных попрошаек, побирающихся возле всаднических лагерей.

Все. Он свихнулся. Точно. Я слышала, как "пел" в Фандине раненый дракон, и это не имело ничего общего с дивной мелодией, которую пропел мне Эйдан, когда я умирала. Между таким кошмаром и такой красотой и не может быть ничего общего. Но стоит мне сказать ему, что я слышала его пение и что именно оно развеяло мой страх и дало мне силы жить… и он опять сунется к драконам. Куда же еще. Так что я ничего ему не сказала. И я прокляла Нарима, и всех элимов, и моих соплеменников, и короля Девлина, и я прокляла драконов и вселенную, породившую подобных тварей. Они лишили доброго, хорошего, невинного человека рассудка и воли, а я даже не могу сказать ему правду, которой он заслуживает, потому что тогда тоже приложу руку к его гибели.

— Ничего я не слышала. Дурень ты, дурень. Хватит, брось эту затею — пропадешь ведь!

Мы надолго замолчали. Я отвела взгляд — Эйдан сидел очень близко, а смотреть ему в глаза я не могла. К счастью, он поднялся и отошел к очагу.

— Да-да. Я дурень. Прости, — произнес он наконец, взял полированную дубовую трость, стоявшую у стены, и рассеянно повертел в руках. — Элимы говорят, ты просто растянула ногу, кости целы, так что, когда захочешь встать, вот, возьми тросточку.

— Боюсь, что захочу не скоро, — отозвалась я.

— Знаю-знаю, бессилие тебя раздражает. — Голос его звучал нарочито бодро. — Могу себе представить. Даже больше, чем общество спятившего сеная. — Он насмешливо улыбнулся — не мне, себе самому. — Вот Тарвил и раздобыл тебе палку. У другого своего родича. — Он бросил мне трость и усмехнулся. — Я тебе помогу, если понадобится, только, будь так любезна, попроси об этом сама. А я подожду, ничего, я тут пока расположусь со всеми удобствами. — Он растянулся на желтом диване во весь свой немалый рост и закрыл глаза.

Я трижды обошла комнату с тросточкой, когда в двери вбежали два мокрых элима с охапками кульков и свертков, которые они тут же свалили прямо на ковер.

— Лара! — завопил Тарвил. — Ты очнулась!

— Я тебя прекрасно слышу, спасибо, — отозвалась я. — Особенно если ты не будешь так орать: уши ведь закладывает!

— Да ты, как вижу, готова на Караг-Хиум лезть, — улыбнулся Давин, догнав меня в дальнем углу комнаты. — Уже поправилась?

— Готова буду, когда сама решу, — буркнула я. — А то затеете опять какую-нибудь дурь…

— Чего еще от тебя ждать-то! — расхохотался Давин.

Вот придурок. Он подал мне руку и помог взобраться обратно в постель, за что, к сожалению, я была ему благодарна. Лучше добираться до кровати ползком, чем просить сеная помочь.

— Ну что? — встревоженно спросил Мак-Аллистер. Он вскочил, как только появились элимы, и застыл на краю желтого дивана, будто вспугнутый кот.

Давин, казалось, отбросил веселость вместе с мокрой курткой.

— Да ничего. На севере и в центре Элирии драконов в лагерях почти что и не осталось. Мы все обошли. Правда, кое-что интересное мы все-таки притащили, да только он едва плетется, что уж не знаю, дотащится ли…

— Умолкни, водоросль! — В комнату вошел еще один элим. — Ах, Лара, заставлять друзей волноваться лучше как-нибудь по-другому. Сражения с драконами — это все-таки чересчур…

— А, это ты, Нарим. — Я вовсе не была рада ему. Пожалуй, с тех пор, как он лечил мои ожоги, я еще ни разу не была настолько ему не рада.