Ричард Длинные Руки - император - Гай Юлий Орловский

— Но не как побежденные, — уточнил я строго, — а как будто вы пойманные крестьяне, не успевшие скрыться в лесу.

— Да, ваше величество… Вы уже говорили.

— Ваша задача, — повторил я, — благополучно быть доставленными в эту звездную крепость. Никакой агрессии! Смирные, напуганные, ничего вроде бы не понимаете, но ко всему присматривайтесь и все запоминайте.

Он поинтересовался с сомнением:

— А как будем выбираться из плена?

— Просто ждите, — велел я. — Я буду с вами, это главное.

Как будто неслышный гром грянул, а молния осветила их лица. Норберт тоже вздрогнул.

— Ваше величество?

Я ответил с надлежащей надменностью в голосе:

— Король не водит лично армии, но может вести отряд. А здесь будет именно отряд лучших из лучших. Вы согласны, что лучшие — это вы?

Они неуверенно заулыбались, все еще чувствуя себя малость не в себе, оставив в шалашах все оружие, включая ножи для разрезки мяса.

Норберт поднял голову, небо еще голубое, но ощутимо синеет, скоро на западе появится багровое зарево.

— Ваше величество…

— Выдвигайтесь, — разрешил я. — Я догоню вас. Попрощаюсь с… теми, кто остается.

Он кивнул, сказал словно бы невзначай:

— Да-да, может быть, все мы видимся в последний раз. Граф Альбрехт и Боудеррия уже попрощались со всеми в лагере и поехали в Тоуды. Заодно выгонят последних крестьян.

Я спросил после неловкой паузы:

— Они… тоже напросились?

— Естественно, — ответил он с подчеркнутым удивлением. — Боудеррия — женщина, а это значит, кем угодно прикинется, а граф Альбрехт от вас набрался всяких хитростей.

— Боудеррия, — уточнил я, — своих головорезов взяла?

— Да, — ответил он, — но я проследил, все оставили оружие. Морган и Келлер даже обыскали на всякий случай. Их оружие вон там, отдельно.

Я оглянулся.

— Да-а, хорошая кучка. На целую армию.

Подошел сэр Кенговейн, очень живописный в крестьянских одеждах, которые напялил на себе в три ряда, процедил сквозь зубы с мрачной яростью:

— Держитесь, твари… Теперь заплатите за сэра Влегеда и сэра Радекса…

Барон Келляве сказал строго:

— На моих глазах погибла сотня доблестных рыцарей, так что все мы за что-то да мстим.

Они оглянулись, зачуяв мое приближение, я кивнул издали.

— Вольно-вольно. В любом случае мы весьма не оставим на переданной нам Господом в управление и во владение земле ни одного иностранного филиго-на. Кто с мечом к нам, тот от меча и. Кто без меча… да какая нам разница? Лорд Робер?

— Готов, — ответил Робер суровым голосом. — Отряд уже.

— Гранаты?

— У каждого по две. Все собрали, что маги успели сделать.

— Ого, — сказал я, — не слишком? Не одни рветесь в бой.

Он пояснил с одобрением:

— Вы наладили, ваше величество! Наладили. Не знаю, что вы за политик, но управлять умеете. Я бы вас поставил надзирать даже за каменоломней.

— Почему именно каменоломней?

— Там труднее всего, — заверил он. — Приходилось, знаю.

— Кандалы не натирали? — спросил я сочувствующе. — То-то у вас лицо.

— Что, — спросил он с недоверием, — заметно?.. Я никому не рассказывал! Было такое, выкуп не внесли вовремя, вот и отправили камень ломать. Три месяца там пробыл.

— Слабых на камень не пошлют, — утешил я. — Значит, вы настоящий лев! Или бык. В общем, что-то рыкающее и грозное.

Из хижины неподалеку вышел отец Дитрих в сопровождении молодого монаха. Тот почтительно поддерживает его под локоть, но, как я увидел с жалостью, и страхует, чтобы великий инквизитор и прелат не запнулся по дороге.

Я сказал громко:

— К нам вторглись хищные животные!.. У них есть язык, как есть он у всех тварей, но у них нет Бога, нет веры, нет высоких идеалов, а что мы без идеалов? У них нет понятия святости, а что мы без святости, без молитвы?.. Потому должны и просто обязаны без всякой жалости и угрызений совести уничтожить это зло.

Сигизмунд вытащил меч, приложился губами к лезвию и воскликнул пламенно:

— Мы это сделаем во имя Христа!

Я покосился в сторону слушающего нас отца Дитриха, сказал так же громко и уверенно:

— Во имя Господа. Аминь.

— Аминь, — повторили за мной воины на разные голоса.

Отец Дитрих приблизился, я поцеловал ему руку, он сказал полувопросительно:

— Последний и решающий?

— Да, отец Дитрих, — ответил я. — Разумеется, с мыслью и Его именем на устах!.. Вообще, отец Дитрих, по моему мнению, человек стал человеком в тот момент, когда подумал о Боге! Когда впервые задумался не о том, как вот щас выйдет из пещеры и добудет семье толстого мамонта на обед, а о том, что будет, когда умрет. Не может же вот так просто исчезнуть? Значит, после смерти куда-то переходит, в какую-то другую жизнь?

Он смотрел на меня пристально.

— Продолжай, сын мой.

— Этот момент, — сказал я убежденно, — и есть превращение животного в человека. А так называемый разум, умение говорить, считать… это все умеют и животные. Любая курица умеет считать свои яйца, проверено на опытах, а волчья стая насчитывает четыреста слов в употреблении.

Он кивнул, повернулся к отборной группе и сказал пламенно и громко:

— Все, кто падет в этой величайшей из битв, попадет в рай!.. Так бейтесь же доблестно! Это сражение, которое церковь одобряет и приветствует!..

— Аминь, — сказал я. — Все, братья, по коням!