Хозяин теней 6 - Екатерина Насута

Поэтому и за разговор о детском кресле я зацепился, полез вникать во всю эту инженерию, чтобы хоть как-то отвлечь себя.

И удержаться.

Получилось.

Чай подали в самоваре, что несколько не вязалось с обстановкой, но нервы, признаться, успокаивало. Как и плюшки, пироги и пирожки, пирожные, варенья, сбитый мёд и прочие, крайне необходимые при чаепитии вещи.

— Более того, я не целитель, но для младенцев надо другую конструкцию. Младенцы же не сидят. Так? — я повернулся к Елизару.

— Не сидят, — подтвердил Елизар, которого как-то вот взяли и записали в наши штатные целители. — До полугода, да и потом тоже не очень долго могут. Им вредно. Позвоночник формируется.

— Поэтому надо делать несколько. Одну для детишек до года, другую — для тех, кто постарше чуть… или вот вкладыш какой, чтоб сперва с ним и ребенок сидел полулёжа, а потом вытащить, и кресло станет внутри больше.

— То есть, конструкция разборная? А из чего внутренний слой? Должно мягко, но не слишком.

Этого человека учуяла Тьма.

Она успела крутануться, убеждаясь, что огромный этот особняк не то, чтобы вовсе безлюден, скорее уж пустоват слегка. Где-то рядом суетились горничные, чуть дальше — пара лакеев перетаскивали свёрнутый ковёр, то ли в чистку, то ли в другую комнату. Этажом ниже столяр, вынув ящики из стола, что-то объяснял усатому, весьма солидного обличья господину, о ремонте. Но именно этот человек был не из числа прислуги. Дверь приотворилась тихо, пропуская мужчину, появление которого заставило Орлова замолчать. И Яр обернулся.

— Дядя? Дядя, ты что тут…

Он вошёл бочком, осторожно, словно опасаясь чего-то.

— Дядя, — Демидов выбрался из-за стола. — Это… это мой дядя, я о нём рассказывал.

Верю.

Они похожи. И когда-то этот человек был огромен, полон сил, но теперь от него осталась лишь оболочка. Он иссох, будто невидимая болезнь и теперь тянула из него силы. Кожа приобрела сероватый оттенок. Черты лица заострились. Щетина, проступавшая на щеках, блестела белизной.

— Дядя, а где Фанечка?

— Фа? — переспросил он. И в глубоко запавших глазах мелькнула искра. — Фа…

— За ним сестра милосердия приглядывает. Фанечка. Очень хорошая, добрая. Дядя её любит. Но иногда, когда она отвлечётся, сбегает. Сейчас я его отведу…

— Фа… — дядя шагнул к столу.

— Яр, да не суетись, мы приглянем. Давайте. Чай будете? — Орлов подвинул стул.

— Вы только аккуратно. Он резких движений пугается, — Яр подвёл дядю к столу и подал ему свою кружку. Тот радостно ухнул и потянулся к прянику. — Я сейчас. Фанечку поищу…

— Не суетись, говорю, — Орлов подвинул блюдце с пирожными. — Он не мешает.

— Травма черепа? — тихо спросил Елизар. — Извините, если я лезу не в свой дело.

— Она самая. Кость проломило. Потом заросла, но как-то не так. В итоге пришлось выпиливать, потом пластину ставить, надеялись, что как-то… но вот…

Дядя держал в одной руке пряник, в другой — эклер и с тоской глядел на кружку, которую пришлось поставить на стол.

А ведь Николя что-то говорил про своего наставника. Про то, что тот именно травмами головы занимается. И, может, конечно, это не такая, которую поправить выйдет, но спросить-то можно.

— Да погоди ты, — Орлов перехватил Яра. — Пусть посидит человек. Он же не мешает.

Дядя ел.

Он откусывал от пряника, потом от эклера и жевал, быстро, точно опасаясь, что еду отберут. Пытался жевать, но, не дожевав, глотал. И давился на сухую.

— Вот, — Метелька, взяв кружку, поднёс к губам. — Запейте. Так оно легче.

Дядя Демидова глянул исподлобья, но чаю хлебнул. И снова. И спешно запихал за щёку остатки пряника.

— Аккуратно, чай горячий ещё, — Метелька помог взять кружку. — Хотите чего?

— Это последствия травмы, — тихо произнёс Яр, глядя, как дядя спешно прячет за пазуху очередной пряник. — Вы не подумайте, никто его голодом не морит, но… сразу как-то ничего было, даже заставлять приходилось, потому что сам не ел. А теперь вот наоборот, ест, ест…

Только по нему этого не заметно.

Дядя был худ. Я бы сказал, что болезненно худ.

— Только не понятно, куда оно девается.

— А целитель? — поинтересовался Елизар, выбираясь из-за стола.

— Наш говорит, что бывает и такое. Что он просто не чувствует сытости. Поэтому вот…

Третий пряник дядя доедал уже медленней.

Сытости, значит, не чувствует? Может, и так. Тут я не спец. Мне другое интересно. Если он ест столько, как сейчас, то куда оно девается? Почему он такой вот…

Я выпустил Тьму, и дядя перестал жевать. Взгляд его до того рассеянный, скользивший по комнате, вдруг замер. И лицо преобразилось.

— Хр… — он вытянул руку, указывая на тень. — Хр-р!

Сам он вскочил, расплескав чай, едва не выронив пряник, и вытянул руку.

— Тихо, дядя… — Яр растерялся. — Это… это свои!

Я дёрнул Тьму, убрав из мира яви.

— Яр, а раньше он тени видел?

Дядя сполз со стула и подошёл ко мне. Двигался он вполне уверенно, и плечи вон расправил. Я поднялся навстречу.

— Сав, я…

— Спокойно, — прервал я Яра. — Не мешай. Мне он не навредит. Так видел?

— Нет. Это не наш дар. Мы… немного слышим. Вроде как. У меня пока не получается, но отец говорил, что если дар развивать, со временем пойму, как оно.

Если.

Он остановился рядом. И голову чуть наклонил, разглядывая меня с интересом. А я в свою очередь разглядывал его.

Чистый. И выбрит, пусть не до блеска, щетина всё равно проступила, однако это скорее его особенность, чем недосмотр. Пахнет от него вовсе не болезнью, но туалетной водой. Костюм пусть в крошках от пряников, однако без пятен, да и шит по фигуре. Только пуговицы несуразно крупные.

Дядя протянул руку и коснулся моего лица. А я… я прислушался.

Ничего.

— Хр?

— Я охотник, — я смотрел в его глаза.

Пустые? Отнюдь. Скорее… такое вот странное ощущение, вроде бы и присутствия, и в то же время это вот присутствие далёкое, что ли?

Какое-то… не такое?

Не как у Тимохи.

— Это моя тень. Можно, я её выпущу? — я коснулся его пальцев и позволил тьме просочиться, не целиком, но мягким туманом обнять руку. Дядя вздрогнул, но не шелохнулся. И только упрямо сжал губы.

Надо же.

Тьма пробралась дальше.

И… чтоб, я не целитель, но я чувствую искру жизни в этом теле. Живую. Яркую, но… истощённую какую-то?

А вот присутствия иного мира — нет, не чувствую.

Я первым разжимаю пальцы, и дядя отпускает руку с некоторым сожалением.

— Хр? —