Дракон Третьего Рейха - Олег Угрюмов

Салонюк, держась за уши, крикнул Сидорчуку.

— Кидай ще, зараз воны вси туда втикуть!

Сидорчук, довольный удавшейся местью, швырнул в том же направлении вторую гранату, кровожадно выкрикивая при этом:

— Мьясо! Свиже мьясо для людоедив! Налетай скорише, бо всим не хватыть!

Дикари ответили воплями:

— Чванугунда! Саматака шмунипа юк-юк!

Однако разбегались, сверкая пятками, и на поляне их с каждой секундой оставалось все меньше и меньше. Что явно свидетельствовало о полном превосходстве боевого духа и военного мастерства доблестных партизан над превосходящими силами противника.

Только последний «папуас» все еще цеплялся за ногу Маметова, пытаясь ее укусить, понимая, что это его последний шанс прихватить с собой лакомый кусочек. Перукарников обрушился на него, как карающий меч правосудия, и принялся пинать сапогом в задний фасад.

— Я тебе покажу, образина, как партизан жрать!

Маметов тоже перешел в наступление, орудуя направо и налево прикладом жабодыщенской винтовки и тараторя:

— Не можна моя забижать, не можна моя забижать!

На поляну, нарезая второй круг, вырвался улепетывающий Жабодыщенко, а за ним с явным отставанием — ватага туземцев.

— Ну шо вы до мене причепылысь! — надрывался Микола.

Дикари подвизгивали:

— Мемека джагобумба! Смакота мунуп! Укаюка чоп-чоп смока!

Тут Жабодыщенко споткнулся о корень дерева и грохнулся на землю. При этом он выпустил кусок мяса из рук, дикари завопили еще громче, подхватили его и метнулись назад, в заросли.

Жабодыщенко, едва не плача, проговорил:

— Ой, моя свыня… Чи хто повирыть, що сперва якась мерзота такого зайця сперла, а зараз ось свыню якись нещасни папуасы слямзилы?

— Мунапа каюка! Смока о!… — донеслось из леса. Судя по крикам, свинья действительно пришлась похитителям по вкусу.

Салонюк вздохнул с невыразимым облегчением:

— Кажись, все.

Сидорчук с интересом спросил у него:

— Товарищу командир, а чого вы не стрелялы, у вас така гарна позиция була?

Салонюк растерянно ответил:

— Та зрозумиешь тут, хто це таки. Я спочатку думав, шо це диты якись оголодали, мабуть з пионерського табору, чи в индейцив грают. Хиба можно в дитыну стриляты?

Сидорчук почесал в затылке:

— Це иноземни диты, бо у нас на Сели так не говорять и себе не поводять.

Перукарников собирал разбросанные вещи и бормотал под нос:

— Да теперь и ежу понятно, что это не дети, а племя каких-то недомерков, к тому же людоедов.

Жабодыщенко, все еще лежа на земле, продолжал стонать:

— Позор на мою голову, таке нижне та смачне мьясо загубыв. Шо ж мы тепер исты будемо?

— Не стогни, Микола, ще знайдеться для теби мьясо, — подбодрил его Сидорчук, помогая встать на ноги и отряхнуться.

— Та де ж ще таку гарну свынку взяти? — не унимался Жабодыщенко. — Таку красыву, та таку… ну таку, як ото сон в литню нич.

Салонюк счел необходимым вмешаться и прекратить это безобразие.

— Дывись на Маметова, — укорил он, — вин, наприклад, зовсим не йив и не хныче.

Маметов охотно разъяснил свою жизненную позицию:

— Моя не можно такое есть, моя другое любить.

Жабодыщенко это утешить не могло, и пример Маметова совсем не освещал ему путь в радостное будущее, наполненное откормленными свиньями:

— Та вин же чучмек, ему все одно, що папуаси свыню вкралы.

Салонюк понял, что теперь ему предстоит до скончания века слушать сагу о похищенной злобными туземцами свинье и об умирающем от голода Жабодыщенко. Нервы его не выдержали подобного испытания, и он полез в свой мешок. Добыв оттуда порцию своего жаркого, Тарас протянул его несчастному Жабодыщенко:

— Ось тоби мое мьясо, тримай, тильки не плач, бо тошно на тебе дывыться.

— Дякую, товарищу командир, — расцвел Микола. — Оце справжний поступок командыра и коммуниста.

— Ой! — замахал на него руками Салонюк. — Ой, тильки цего з мене годи. Треба швыдше збиратысь, поки бисовы папуасы знов не поверталысь.

Была в Дартском замке главная секретная комната.

Любой психиатр признал бы в ней комнату для буйнопомешанных, склонных к членовредительству. Прелестная такая комнатенка, обитая стегаными розовыми матрасиками. Высидеть в ней долгое время было не под силу никому, потому что даже воздух проникал сюда с трудом. Зато и звукоизоляция была гарантирована.

Именно сюда Оттобальт наведывался во дни приездов драгоценной тетушки, чтобы отвести душу и поорать в свое удовольствие всякие неприличные слова. Это был не выход, но хоть какое-то облегчение. Иначе несчастный король все-таки сбежал бы в какие-нибудь пещеры и заделался настоящим отшельником.

В секретную комнату полагалось приходить со своей подушкой, чтобы было на что сесть.

Итак, секретная комната Дартского замка. И в ней мы наблюдаем трех заговорщиков. Короля Оттобальта Уппертальского — сидящего на красной подушке с вышитым на ней золотисто-коричневым жильцутриком; мага Мулкебу, сидящего на произведении искусства в красно-сине-серо-зелено-желто-оранжево-малиново-сиреневую узенькую полосочку; а также полиглота Хруммсу, взгромоздившегося на голубую в розовый горошек маленькую подушечку.

— Значит, так, Хруммса, — заговорил его величество Оттобальт, — тебе предстоит ответственная миссия — гостей наших сопроводить по дороге из королевства, все им растолковать, но по мере необходимости. Лишнего не болтать, а сообщать только то, что в наших интересах. Понятно?

Хруммса даже несколько обиделся:

— Понятно, не вчера родился.

— Раз дракон ищет Белохатки, — вздохнул король, — будут они ему. Вот же приспичило разыскать эти никому не нужные Белохатки, теперь придется ругаться с Мароной из-за лишних расходов. — Оттобальт несколько отвлекся и горячо заговорил: — Иногда у меня складывается такое впечатление, что моя собственная казна мне не принадлежит. На рыцарей тратиться нельзя, на дракона — нельзя, на редкостных разводных мульчапликов — тоже нельзя. Скоро он начнет считать каждый лишний кусочек пыр-зик-сана, который я кладу себе в рот. Это разве жизнь?

Хруммса и маг сочувственно покивали головами. Они не понаслышке знали о рачительности министра Мароны. Каждому из них в среднем два раза в месяц приходилось выслушивать длинные и скучные нотации, в которых первый министр указывал на недопустимо большие размеры положенного им жалованья. Особенно страдал от него Мулкеба, которого Марона то и дело пытался приспособить по хозяйству и сэкономить на этом тысячу-другую тулонов.

— Этой частью займется Мулкеба, — внезапно сказал король, возвращаясь мыслями в загадочные Белохатки. — От тебя же, Хруммса, зависит, удастся ли убедить его драконоподобие, что их огнедышество ползет в правильном направлении и творит уместные вещи. — Король яростно почесал встопорщенную бороду. — Кто его знает, что опасный зверь ищет в этих Белохатках и что оно вообще такое? Может, там девственницы собираются примерно раз в году, чтобы отпраздновать чего-то такое. — Он пошевелил пальцами. — А может, это место встречи драконов, которое нельзя изменить.