У зла нет власти - Марина и Сергей Дяченко

— Лена! Это точно ты?

Он уставился на меня недоверчиво. Потянулся даже за посохом, который стоял тут же, у кресла. Я попятилась. Гарольд махнул рукой моим провожатым:

— Ступайте. И закройте дверь!

У него был резкий, не терпящий возражений голос. Я обратила внимание: он привык командовать, привык, чтобы ему подчинялись беспрекословно.

— Это точно ты? — повторил он испытующе.

— Это я. Не морок, не привидение.

— Откуда ты взялась?

— Меня привёл Максимилиан.

— Некромант?!

Я сжала зубы. Казалось, передо мной совсем незнакомый человек. Властитель. Суровый. Чужой.

— Добрый день, Гарольд. Рада вас… тебя видеть, дружище.

Он помолчал. Потом с силой провёл рукой по лбу:

— Извини. Видишь, что происходит…

Этот жест напомнил мне Гарольда-прежнего. Молодого. Друга.

— Вижу, — сказала я через силу. — Я пришла, чтобы помочь.

Он поднял глаза. Я испугалась, увидев этот взгляд.

— Ленка…

Он что-то хотел сказать, но не решался. И эта его нерешительность напугала меня до холодных мурашек.

— Гарольд, — я старалась, чтобы голос у меня не дрожал. — Дружище… Ты опять вырос, я тебя не узнаю, а как поживает твой сын?

Он помотал головой и снова уселся за стол. Поставил рядом посох. Кивнул мне, предлагая садиться в кресло для гостей.

— Ленка, очень мало времени. Ты — вот что… Если я дам тебе мальчишку и проведу вас обоих туда… в твой мир… Ты обещаешь о нём позаботиться?

— Что?!

Он смотрел на меня, будто издалека, — мутноватым, напряжённым взглядом.

— Мы собираемся достойно умереть здесь и дать возможность нашим женщинам уйти подальше… Моему сыну пять с половиной лет, у него есть свой меч, он хочет идти на бой… Слушай, забудь. Я ничего тебе не говорил.

Я поперхнулась несказанными словами. Мне не раз приходилось выполнять в Королевстве опасную работу, сражаться, рисковать… Но такого я не ждала от моего доброго, прекрасного Королевства.

И я задала вопрос, который волновал меня сильнее всего:

— Где Оберон? Где его величество?

Он чуть сдвинул брови:

— Кто?

— Оберон!

Он смотрел, будто припоминая. Потом властно поднял руку:

— Извини, у меня нет времени на ребусы. Через полчаса военный совет… Уйма ещё не прибыл?

— Гарольд, это не ребусы, — я задохнулась от возмущения. — Где Оберон? Мне-то можно сказать? Он жив, что с ним?

— Я не знаю, о ком ты спрашиваешь, — признался он, и в голосе его проскользнуло раздражение.

У меня пол закачался под ногами.

— Да что случилось здесь у вас?! Что Оберон мог сделать, чтобы ты его так…

— Я не понимаю, о ком ты говоришь! — Он злился. — Я не могу помнить всех твоих знакомых!

— Гарольд! Я говорю об Обероне!

Он резко поднялся:

— Всё, хватит. Я должен готовить совет. Пошли.

* * *

Несколько минут после этого разговора я ничего не слышала, кроме гула в ушах. Вокруг лязгало железо, топали сапоги, хлопали двери. Весь замок шумел, как лес во время бури, меня узнавали, окликали, о чём-то спрашивали. Я кивала в ответ, не понимая ни слова.

Потом стала подходить ко всем, кого помнила, и спрашивать: где король? Где Оберон?

Они смотрели непонимающе, будто никогда не слышали этого имени!

Это было как в страшном сне. Я села на ступеньку лестницы и укусила себя за руку. Захотелось проснуться. Я в Королевстве, где нет Оберона! Где никто его даже не помнит!

Это была ловушка. Какое-то другое, изменённое Королевство. Максимилиан привёл меня сюда обманом. Значит, Гарольд — не Гарольд… Замок — не замок… А как же Музей Того, что Следует Помнить? Мой портрет на гобелене — тоже не мой портрет?!

Люди разбегаются из города. Мародёры грабят покинутые дома. Гарольд просит меня увести его сына в мой мир и спасти. Они все сошли с ума. Сошли с ума — и забыли Оберона.

Совершенно потерянная, я вышла на лестничную площадку у входа в одну из башен. Витражное окно было распахнуто настежь — на запад. Там горел закат, алый и золотой, и длинные фигурные облака светились пурпуром и золотом. Это зрелище завораживало; не верилось, что в мире, где есть такой закат, Оберон мог исчезнуть навсегда. Это какое-то злое волшебство; может, ещё не все потеряно?

Закат перечеркнула чёрная птица. Бесшумно ударила крыльями, зависла прямо напротив окна. Я отшатнулась. Птица присела на подоконник. Скрежетнули когти по мрамору, и в ту же секунду превратились в пальцы, вцепившиеся в край окна. Максимилиан повис снаружи, на руках, глядя на меня снизу вверх.

— Убедилась? Всё поняла?

У меня за спиной бегали люди, переговаривались. Некроманта, висящего за окном, никто не замечал. Мне было страшновато смотреть на него: под нами было метров двадцать отвесной стены, а потом ещё ров, утыканный заострёнными кольями.

— Почему ты мне не сказал…

— А ты бы поверила?

Я прижала к себе посох, как любимую куклу.

— Что это значит, Макс? Что с ним… случилось?

— Расскажу всё, что знаю… потом. Начинается военный совет. Уговори Гарольда взять меня в союзники.

И он разжал пальцы. Я поперхнулась; чёрное тело Максимилиана полетело вниз, на лету съёжилось и обернулось птицей. Птица взлетела на уровень заката, каркнула что-то в мою сторону и умчалась.

* * *

Бальный зал, где когда-то праздновали свадьбы сразу четырёх принцесс, превратился теперь в зал военного совета. Королевский трон стоял пустой. Я посмотрела на него — и сразу отвела глаза. Вокруг собиралась толпа, вдоль стен теснились стражники и придворные, быстрым шагом вошёл Гарольд и сел справа от пустого трона.

— Его величество король Уйма Первый Вегетарианец! — провозгласил слуга надтреснутым, но громким и торжественным голосом.

Рявкнули трубы. Двумя колоннами в зал двинулись обросшие бородами, лохматые дикари в одеяниях из грубо выделанной кожи, с браслетами и ожерельями из звериных зубов, а кое у кого болтался на шее птичий череп. Лица их были покрыты шрамами; разве что на лбу у каждого не было написано «людоед», а так всё ясно.

Потом вошла туземка. Какая-то островитянская красавица: в пышной юбке из пальмовых листьев, в меховом лифчике, украшенном иглами дикобраза (во всяком случае, так мне показалось). Её чёрные волосы торчали вверх — уж не знаю, каким образом их закрепили, но из-за них туземка была похожа на жёсткую щётку, поставленную стоймя. На босых ногах у неё звенели браслеты с колокольчиками, руки, обнажённые до самых плеч, были расписаны узорами. В каждом ухе блестело по огромному драгоценному камню, правую ноздрю украшал камень поменьше. Лицо её, раскрашенное белой и чёрной краской, показалось мне странно знакомым.