Чернее черного - Иван Александрович Белов

елки, от распаренных коней клубами валил белесый, едко пахнущий потом туман. Крохотный обоз спозаранку пер в промерзшие глубины Гиблых лесов, оставив теплое жилье, дубовые стены и мягкие постели далеко позади. Графу Воротынскому, крупному помещику и торговцу лесом, обосновавшемуся недалеко от Нелюдова, пришла в дурную башку умная мысль. Хотя как может прийти в дурную башку умная мысль? Дурость как раз и пришла. По лету случилась у графа промашка – удумал он устроить лесосеку к востоку от Хорицкого болота, возомнил себя хозяином, мать его так. И ведь знал, лес тот мавками местными почитаем священным и нельзя там ни деревья рубить, ни кровь проливать. А может, на кровь и был у графа расчет, мол, не станут зеленорожие буянить в намоленном месте. Так примерно и вышло. Приехали лесорубы, затюкали топорами, запалили костры. Мавки вышли робкие, тихие, попросили безобразие прекратить. Ну и были посланы в самые срамные места. Спорить не стали, не стали и кровь проливать, взяли и сломали троим лесорубам хребты. И на опушке оставили, полежать и подумать над поведением своим.

Граф Воротынский собрал отряд и ринулся мстить, но мавки растворились в чаще, куда даже графу хватило ума не соваться. Уязвленный Воротынский бросился жаловаться властям, требовал армию, а лучше сразу и две, но получил отказ и прямой намек больше к мавкам не лезть. В правительстве, окромя дураков, и умные люди встречаются. И опытные допреж, помнящие «Зеленый потоп» 1632-го, когда обозленные мавки подняли восстание и залили кровью землю от Шелони до Ловатьских берегов. С тех пор с лесным народцем предпочитали не связываться, будто и не было их.

Граф от расстройства великого запил, куражился в именье, из пушки палил, а потом попритих. А перед Рождеством вдруг удумал мириться и выслал мавкам четыре воза подарков. А Бучилу уговорил пойти переговорщиком и третейским судьей. Рух особо и не противился. Графское золото разум затмило. Не, а чего? Корове сена надо купить? Избу подновить надо? На счастливую старость отложить надо? И бес ним, что ни коровы, ни старости, ни избы…

Собирались обернуться за единственный день, но на всякий случай запасли мяса, хлеба и горючего масла, чтобы, если что, без проблем костер развести. Подготовились ко всему, кроме скуки смертельной. Из развлечениев только натертая задница, густющие дебри и снег в самых сокровенных местах. Хотя чего ожидал? Сам дурак. С тем же успехом мог у себя в норе сосульки считать. Правда, бесплатно.

Поначалу спасало одно – взялся Рух докапываться до спутников. А их не то чтобы и богато совсем – четыре извозчика, два человека охраны, графский прихвостень одноглазый Кузьма Семыга да проводником крещеный мавка Ефимка Щелгун. Возчики, после сотого за утро вопроса: «а когда приедем?», перестали отвечать и только бурчали неразборчиво в бороды. Охрана стала держаться от Руха подальше, а Кузьма и вовсе убегал, едва завидев, как Бучила направляется поговорить. Крепким орешком оказался только зеленомордый, героически терпящий словесные пытки, отвечающий спокойно и взвешенно. Как неживой. Но ничего, Бучила и не к таким ключики подбирал. Да и полезен оказался мавка в отличие от остальных. По графской указке перед лесом над каждыми санями подняли по шесту с белой тряпкой. Вродь с миром идем, не убивайте сразу, пожалуйста. Ефимка начал ругаться, руками махать и тряпки велел посрывать. Оказалось, у мавок белый цвет означает войну и прочее всякое нехорошее. Едва не погорели по глупости.

– Степан, скоро приедем? – крикнул Бучила угрюмому возчику.

– Скоро, барин, скоро, – глухо отозвался Степан и добавил чего-то про мать, думая, что Бучила не слышит. А может, и не думая.

– Не брешешь? – усомнился Бучила.

– Как на духу. – Степан еще больше ссутулился, видать, удумав спрятаться в тулупе и миновать большую беду.

– Смотри у меня, – пригрозил Рух и выпрыгнул из саней. Обоз тут же погрузился в настороженную зыбкую тишину. Народишко принялся гадать, кто выбран жертвой и кому придется беспричинно страдать. Семыга выматерился и срочно побежал разведывать дорогу. Ну как разведывать… Уйдет вперед на десять шагов, носом покрутит, око единственное пощурит и опрометью назад. Шутка ли, Гиблые леса вокруг, место проклятое и страшное. Пускай самый краешек и самую паскудную нечисть мороз загнал в подземные укрывища до самой весны, но расслабляться здесь смерти подобно. Все здесь чуждо человеку и человеческому. Издревле как повелось – по теплу в Гиблые леса ни ногой, хотя всякому ведомо: и дичи, и гриба, и ягод тут хоть задницей ешь. Но надо выбирать – или ягоды с грибами, или целая задница. Нет, есть, конечно, бедовые головы, сбиваются в ватаги, уходят в гнилые черные чащи на поиски несметных сокровищ, о которых столько сказок рассказывают. Про башни со ступенями из чистого серебра; про горшки, выросшие из земли и полные старых позеленевших монет; про чудские могильники; про лося с золотыми рогами; про озеро с дном, усыпанным самоцветами; про места древних битв; про древние развалины посреди бескрайних лесов. Дураки сказки любят. Иные даже и возвращаются – ополоумевшие, запаршивевшие, с отросшими клешнями и щупальцами. И в сказки отчего-то верить перестают… Рух сам за всю свою длинную и горемычную жизнь далеко в Гиблые леса не ходил. Вроде и страсть как интересно на чудеса поглядеть, а вроде наоборот…

Рух поравнялся с идущим во главе обоза Ефимкой. Мавка, истинное дитя леса, шагал легко и бесшумно, невысокий, Бучиле примерно по грудь, ладный и стройный, одетый в полушубок и меховые штаны. Одежда скрывала самое главное отличие от обычных людей – прозрачную кожу на спине, открывающую на обозрение кости и потроха. Удовольствие от созерцания так себе. На плече короткий лук из дерева, рога и жил, у пояса нож и короткий топор. Землистые волосы, забранные в пучок, напоминали свитые древесные корешки. Лицо с зеленовато-коричневым оттенком словно вырублено из осинового полена, черты резкие, грубые, неестественные, отталкивающие и привлекательные одновременно.

– Ну чего, как обстановка? – нарушил молчание Рух.

– Сам не видишь, Тот-кто-умер? – Мавка не изменился в лице. – Если мы до сих пор живы, значит, Ваэр-тэн-ваар принял нас.

– Кто?

– Ваэр-тэн-ваар, Великий Отец. – Ефимка повел рукой. – Вы называете его Гиблым лесом. Потому что боитесь его.

– А будто не надо? – удивился Рух. – Я сколько себя помню, отсюда только и лезет всякая опасная мразь. Прости, не в обиду.

– Страшись обидеть не меня, страшись обидеть Великого Отца, – отозвался Ефим. – Старики учат, что Великий Отец ничего не прощает. Оттого мои ноги дрожали. Я вернулся спустя четыре зимы, и он меня не убил, а может, просто ему плевать