Чернее черного - Иван Александрович Белов

– Мавкины сказки, – фыркнул Бучила и невольно поежился. В лесу сразу стало как будто темней. – Просто лес. Страшный, темный, набитый нечистью до самых краев. Остальное игра воображения не обремененных образованием дикарей. Опять не в обиду.

– Это не так, – возразил Ефимка. – Ваэр-тэн-ваар не обычный лес, ты знаешь это и сам. Он живой. Он наблюдает. Он и не злой, и не добрый. Он просто есть. И дает приют тем, кто почитает его. Своим детям. И маэвам прежде всего.

– Маэвам, – нараспев повторил Бучила. – Люди-то вас просто мавками кличут. Наверно, не нравится?

– Нам все равно, – пожал плечами Ефимка. – Разве тебе интересно, как тебя называют мыши? Вот и маэвам не важно, что люди о них говорят. Мы живем тут с тех пор, как растаял Великий лед и ушла большая вода, какое нам дело до каких-то людей? Вы пришли и уйдете, а мы останемся. И останется Лес. Здесь наш дом.

– А зачем тогда из дома сбежал? – спросил Рух.

– Маэвы свободны, – гордо отозвался Ефимка. – И сами выбирают свой путь. Или путь выбирает нас. У Ефима появились кровники, и ему пришлось уйти к людям.

– Набедокурил немножко? – усмехнулся Рух. Для мавок кровная месть священна и тянется на целые поколения, переходя от отца к сыну, пока плата не будет взята. Взаимная резня, выкашивающая целые племена, обычное дело у них.

– Случилась ссора из-за прекрасной маэвы, – пояснил Ефимка. – Умерли двое, а Ефим остался живой. Родичи тех двоих поклялись отомстить.

– А твои родичи?

– У Ефима никого нет, – понурился маэв. – Так уж случилось. Иначе бы Ефим не ушел. Придет время, и Ефим вернется, прекрасная маэва с глазами цвета ольховой коры ждет его возле ручья.

– Так ее, поди, замуж уж выдали, за какого-нибудь жирного старика.

– Значит, он умрет, – просто сказал маэв и вдруг замер, уставившись куда-то наверх.

– Что там? – спросил Рух, не наблюдая ничего, кроме шишек и еловых лап.

– Левее сломанной вершины.

Бучила присмотрелся и увидел свисающую с голой ветки замысловатую плетенку из хвороста.

– Рядом селение. Маэвы предупреждают, – обронил Ефим.

– Что за племя? – напрягся Рух и дал отмашку обозу. Люди в мавках не разбираются, считая их всех на одну рожу, но на деле лесной народ разделен на сотни, а может, и тысячи племен, объединенных в десятки союзов. Лет сто назад Новгородский университет попытался систематизировать и описать мавские племена, но слухи и домыслы противоречили научному методу, а единственная экспедиция, отправленная к Ильменю, исчезла бесследно. С тех пор ученый пыл поостыл.

– А я почем знаю? – Ефимка опустил руку на оголовье топора. – Раньше тут была земля виакаров, но знак вроде не их.

– Зачем остановились? – К ним подошел Кузьма, держа наперевес тяжелый мушкет.

– Ефимка друганов закадычных сыскал, – сообщил Рух. – Говорит, селение рядом.

– Наши мавки? – с придыханием спросил Кузьма.

– А вот сейчас и узнаем, – отозвался Рух и свернул на малоприметную тропку.

И ничего не узнал. Затейливо вьющаяся через буреломы тропа вывела к трем неприметным полуземлянкам. Мимо пройдешь – не заметишь, если бы не вороний грай и кровь, примерзшая на снегу. Первая мавка – вроде мужик, но это не точно – лежал ничком возле остывшего кострища. Головы не было. Живот вспорот, потроха растащены по сторонам. Жирные вороны неуклюже прыгали вокруг, дрались и поочередно запускали клювы в розовое нутро.

– Кыш, проклятые, кыш, – махнул рукой Бучила и вытащил пистоль.

Самая наглая из ворон скосила черную бусину глаза и насмешливо каркнула.

– Пошла вон! – Рух попытался пнуть оборзевшую птицу, промазал и чуть не упал. Стая тяжело снялась с места и расселась на ближайших верхушках, затеяв хриплую перебранку.

– Кэрхи говорят, ты хочешь отнять у них еду, – совершенно серьезно сказал оказавшийся рядом Ефим.

– Ты еще громче можешь орать? – поморщился Рух.

– Тут безопасно. – Маэв остановился над трупом. – Если кэрхи пируют, значит, больше никого рядом нет. Кэрхи умные.

– Были бы умные, не клевали мертвечину мороженую, а улетели бы на хрен на юг, как все нормальные птицы, – огрызнулся Бучила.

Чуть дальше, возле ската землянки, лежало еще тело. И тоже без головы.

– Ну чего тут? – Подкравшийся Кузьма выматерился, увидев мертвецов и напитавшийся алым истоптанный снег.

– Срань обычная, – сообщил Рух. – Мавки мертвые, и голов нет.

– Туда и дорога, – брезгливо сплюнул Кузьма.

– Злой ты, – вздохнул Бучила.

– Они, что ли, добрые? – огрызнулся Кузьма. – Семя сатанинское.

– Слыхал, Ефим? – окликнул Бучила. – Ты семя сатанинское.

Маэв не ответил, медленно обходя землянки по кругу и внимательно поглядывая под ноги.

– Семя сатанинское и есть, – буркнул Кузьма. – Убийцы, воры и язычники все как один. Проклятые дикари.

– А чего ты тогда поперся с подарками к ним? – изумился Бучила.

– Не своей волею. Его сиятельство граф приказал, я и пошел. Надо же за порядком следить. В обозе, шутка ли, товару на тыщу гривен серебром. А твоя слава известная.

– Чем плоха? – насторожился Рух.

– Нету доверия, – прямо сказал Кузьма. – Слухи разные ходят, один хуже другого. Я его сиятельство отговаривал связываться с тобой. Да больно барин упрям.

– Ах так, – обиделся Бучила. – Мавки злыдни, мне доверия нет, один ты, что ли, святой?

– Святой не святой, – Кузьма неопределенно повел плечом. – Не обо мне разговор.

– И что за слухи? – полюбопытствовал Рух.

– Что душегуб ты, проходимец и лиходей, – пояснил Кузьма. – С нечистью и ведьмами дружбу водишь, погряз с ними в блуде и содомском грехе.

– С ведьмами или с нечистью?

– А со всеми. Может, слухи и привирают, а сам знаешь про дым без огня.

– Смелый ты мужик, Семыга, – восхитился Бучила. – Посередь Гиблых лесов хаешь вурдалака. Не боишься, что башку оторву?

– Захочешь – оторвешь, – запросто согласился Кузьма. – Но я его сиятельству поклялся верой-правдой служить. Вот она правда и есть.

– Пф¸ надо же, правда, – фыркнул Бучила и отдернул сальную шкуру на входе в землянку. В лицо ударил смрад мочи и немытого тела. Тусклый дневной свет чуть разбавил царящий мрак, проявив лежанки, покрытые мехами, связки шкур и очаг, выложенный из крупных камней. Грубые, вручную лепленные из глины горшки. Пучки трав под потолком. Дешево и со вкусом. Возле потухшего очага лежала обнаженная мавка без головы. С титьками и всем прочим необходимым по женственной части. Все как у людей. Ну почти. Суродовали страшно ее. Дальше, у стены, скорчились тела двух ребятишек. Голов, естественно, не было.

– Дикари, варвары, – пробубнил за спиной Кузьма. – Голая, прости меня Господи, бесстыдница. Тьфу, срамота.

– Будто наличие портков есть культура, – возразил Рух. – Древнегреческие философы, например, все с голой жопой ходили и не знали стыда. А какое