Чернее черного - Иван Александрович Белов

– Думай, как хочешь, Тот-кто-умер-но-много-говорит, – пожал плечами маэв. – Путь к логнорам открыт. Идите. Отныне всякий маэв ваш друг и должник. Проводники останутся с вами. А мы еще успеем пощипать ублюдков скейде за хвост, пока они не ушли далеко. Прощайте. Виараантэш. Пусть Ваэр-тэн-ваар хранит вас.

И мавки снова исчезли. Оба берега опустели, остались только елки, особенный, кислый запах свежепролитой чудской крови и снег. И люди, чудом сохранившие жизнь.

За спиной раздался сдавленный стон. Рух обернулся и увидел Кузьму, бессильно привалившегося к саням. Из руки мужика торчала стрела.

– От суки, все ж подстрелили, – пожаловался Семыга, пошатнулся и тут же упал. К нему коршуном метнулась маэва с ребенком на спине.

– Уйди, сатанинское отродье, уйди, – захрипел Кузьма. В руке маэвы появился короткий кинжал, лезвие вспороло рукав полушубка. Столпившиеся вокруг мужики зашептались и закрестились. Стрела угодила повыше локтя, и от наконечника, к кисти и к плечу, расползлись жуткие черно-зеленые полосы.

Маэва что-то быстро застрекотала.

– Отрава, – перевел Ефимка. – Скейде на такие пакости мастера.

– Угораздило, м-мать, – выдавил Кузьма. – Выходит, помру я теперь?

– Руку надо рубить, – авторитетно заявил Бучила, известнейший на всю округу лекарь и костоправ, и потянулся к тесаку.

– Иди в жопу, – простонал Семыга. – Лучше подохнуть, куда я без руки?

Маэва снова защебетала.

– Рубить толку нет, – перевел Ефим. – Яд уже в крови.

– Помрешь ты, Кузьма, – вздохнул Рух. Мужика было жаль. Вроде и дурак, а все одно человек.

– Руби, Заступа, руби, – взмолился Семыга. – Херачь по плечо… Вдруг повезет…

Он закашлялся, на губах выступила алая пена.

Маэва скинула мешок с ребенком на снег и принялась рыться в нашитых карманах. Обрадованно пискнула, вытащила крохотный, плотно закупоренный туесок из бересты и затараторила, аки сорока.

– Яд скейде хорошо известен маэвам, – перевел Ефим. – Страшный и смертоносный – ночной цветок и сок из печени клёцера. У маэвов есть противоядие.

– Так чего ж вы молчите? – вспылил Рух. – Заливайте в глотку или куда там нужно это дерьмо заливать!

– Нет. Нет… – Кузьма пришел в себя и напрягся. – Убери свое варево, лесная ведьма, убери…

Рух с Ефимом без труда подавили вялое сопротивление, маэва сжала Семыге скулы и вылила жижу, напоминающую деготь, в открывшийся рот. Кузьма поперхнулся и свился в клубок. Хрустнули кости. Семыга застыл.

– Ого, все же подох, – удивился Бучила. – Это точно противоядие? Деваха ничего не напутала? Или это, если перефразировать народную мудрость: «Что мавке хорошо, то человеку верная смерть»?

Рух нагнулся, сломал стрелу и ударом выбил наконечник с другой стороны.

Кузьма дернулся, напугав Бучилу, засипел и зашарил руками вокруг. Вскрикнул и снова обмяк. Черно-зеленые нити, расползшиеся от раны по венам, исчезли. Кровь на морозе превратилась в густую застывшую слизь.

– Тихо-тихо, – успокоил Бучила.

– Живой я, живой, – засипел Кузьма. На лбу у него, несмотря на лютую холодищу, выступили крупные капли.

– Видать, и правда живой, – рассмеялся Рух. – Мавку благодари.

Мелкий маэв выпутался из мешка, встал на ножки, подошел вперевалочку и, тыча пальчиком в рану, спросил на одинаковом для всех детей языке:

– Дада, бо-бо?

– Бо-бо, – согласился Бучила, пошарил в карманах и протянул ребенку кусок хлеба с налипшими еловыми иголками. – На-ка вот, гостинчик лисичка передала.

Ребенок благоговейно, словно невиданную драгоценность, принял подсохший мякиш, укусил и тут же расплылся в довольной улыбке.

– Мировой пацан, – сказал Рух Ефимке. – Матери передай.

Ефим переговорил с маэвой, и та разразилась длинной эмоциональной тирадой.

– Говорит, это не мальчик, а девочка, – улыбнулся Ефим.

– Черт, – сконфузился Рух. – Прошу прощения, этих детей хер разберешь.

– А еще сказала, не надо хлеба давать. Подачки делают маэвов слабыми. А слабые или умирают, или сбегают к людям. Ах сука, это она про меня!

Девчонка присела рядом с Кузьмой и принялась тыкать ему в рожу недоеденным куском.

– Да кушай, кушая сама, – виновато улыбнулся Семыга. – Вон тощая какая. А я обойдусь, я обожратый.

Он закряхтел и поманил Руха:

– А ну, помоги.

– Лежал бы, малахольный.

– Опосля полежу. – Кузьма схватился за протянутую руку и встал. Солнце скатилось за зубчатую каемку бескрайних лесов, на небе высыпали первые звезды. От мороза трещали деревья, дыхание обращалось в искрящийся пар.

– Холодно как, брр, ща согреемся. – Кузьма запустил руки под рогожу, вытащил горшок горючего масла, сбил сургуч и принялся щедро поливать уцелевшие сани и груз.

– Ты чего удумал? – удивился Рух. – Мавское пойло отшибло мозги?

– Не мешай, надо так. – Кузьма вылил остатки и защелкал кресалом. Вылетела искра, и телегу затопил синий огонь, через мгновение превратившийся в облако жаркого пламени.

– Назад, назад, я сказал! – заорал Кузьма бросившимся тушить огонь мужикам и пошатнулся. Не упал лишь потому, что Бучила руки подставить успел.

– Надо так, надо, – зашептал Кузьма. – Не возьму греха на себя. Они-то ишь, жизнь мне спасли, а я… Надо так, слышишь? Они же как мы… Никакие не звери…

– Совсем херово с башкой? – спросил Рух.

– Ты не понимаешь. Не понимаешь… – Кузьма с неожиданной силой вцепился в рукав, притянул Бучилу к себе и горячо зашептал: – Граф худое задумал. Решил мавкам отмстить. В обозе отравлено все. Отравину редкую заказал, которая кого хочешь возьмет. Испытанную. От нее противоядия нет. Сказал, звери они, хищники, а хищников надо травить. И я ему верил. Верил.

– А теперь совесть взыграла?

– Совесть, – выдохнул Семыга. – Не могу я так, не могу. А еще мысль знаешь какая пришла? От мавок, если не трогать, беды почитай что и нет. И чуди белоглазой они первейший заклятый враг. Стоят между нами и чудью. Если мавок потравим, что будет тогда? Откроется прямая дорога чуди и на Нелюдово, и на Бежецк, и на Волочек, кровью захаркаем. Так ли, Заступа?

– Так, Кузьма, так, – согласился Бучила.

– А ежели так, то хер ли сидим? – закашлял Кузьма. – Назад пошли, домой. Избу продам, соберем мавкам новый обоз. Без подлостев на этот-то раз. Пойдешь с обозом со мной?

– Куда же я денусь? – кивнул Бучила и встал. Сани, объятые пламенем, плевались искрами в небеса, вокруг суетились и охали мужики, заливисто смеялась крохотная маэва, довольная неожиданным представлением, и елки ласково шептали, осыпая искрящийся иней с вершин. И была надежда, подаренная выбором Кузьмы Семыги. И что бы в этой жизни ни делалось, все делалось к лучшему…

Чернее черного

Не предавайся греху и не будь безумен: зачем тебе умирать не в свое время?

Книга Екклесиаста, гл. 7, стих 17.

Умираю без смерти, без жизни живу. Могилу вырыл, а лечь не