Шторм войны - Виктория Авеярд

По крайней мере, сегодня материнский голос ласков. Когда я спотыкаюсь, когда сбавляю темп, он становится резким, превращается в оглушительный крик, наподобие визга стали о сталь. Стекло, лопающееся в огне. Иногда он так ужасен, что я проверяю, не пошла лишь кровь из глаз и ушей. Но нет. Ее слова не вырываются из клетки моего черепа.

Я смотрю на волны впереди, увенчанные белой пеной, и думаю о своем пути. Не о будущем, а о прошлом. О том, каким образом я оказался на носу корабля, с нахлобученной на лоб короной, с россыпью соленых брызг на коже. О том, что отдал, чтобы быть здесь. О людях, которых я покинул, сознательно или нет. Мертвых, брошенных, преданных. Об ужасных поступках, которые я совершил или позволил совершить от своего имени. Все это будет зря, если я проиграю. А теперь я устремляюсь навстречу Озерному флоту. К врагам, которые превратились в союзников благодаря моим расчетливым манипуляциям.

Как и остальные жители Норты, я с детства ненавидел Озерных и проклинал их жадность. Может быть, я презирал их сильнее всех. В конце концов, мои отец и дед провели жизнь в безнадежных битвах на северной границе. Они видели, как тысячи солдат гибли в бою с синими мундирами, тонули в озерах, становились жертвами минных полей и бомбардировок. Разумеется, они знали, ради чего ведется война. Не знаю, сумеет ли Кэл, этот бедный грубый простак, соединить столь очевидные точки, но я уж точно сумел.

Наша война с Озерными служила простой цели. Красных больше, чем Серебряных. Они могут нас опрокинуть. Но не в том случае, если гибнут в большем количестве, нежели мы. Не в том случае, если боятся чего-то еще сильнее, чем стоящих над ними Серебряных. Будь то смерть в бою или Озерные как таковые. Любым человеком можно манипулировать вопреки его собственным интересам, если задать нужные условия. Мои предки прекрасно это понимали в глубине души. Чтобы сохранить власть, они лгали, манипулировали, проливали кровь. И не только ради самих себя. Они жертвовали жизнью – но не жизнями близких.

Не могу сказать то же самое о себе.

Мать никогда не покидает моих мыслей надолго. Не только потому что ее голос звучит в моем сознании, но и потому что я по ней скучаю. Наверное, эта боль останется навсегда – тупая, ноющая, ощущаемая на каждом шагу. Как отрубленный палец или одышка. Все стало по-другому, когда она умерла. Я помню ее изуродованный труп в руках у Красной. Это воспоминание сродни удару в сердце.

С отцом вышло по-другому. Я видел его тело, но никаких чувств не испытал. Ни гнева, ни грусти. Только пустоту. Если я и любил отца когда-то, я не помню этого. А когда пытаюсь припомнить, у меня начинает болеть голова, и только. Разумеется, любовь к отцу из моей души извлекла мать. Чтобы защитить меня – так она сказала – от человека, который дорожил мной меньше, чем сыном ее соперницы, моим старшим братом. Идеальным принцем.

Любви к Кэлу тоже нет, но иногда я ощущаю ее тень. Она возвращается в самое неподходящее время, вызванная звуком, запахом, словом, произнесенным на определенный лад. Я, конечно, знаю, что Кэл любил меня. За много лет он доказал это не раз. Матери приходилось быть с ним осторожнее, но в конце концов не она рассекла последнюю связывающую нас нить.

Это сделала Мэра Бэрроу.

Мой глупец-брат хотел владеть не только всем, что принадлежало ему, но и той малостью, которая принадлежала мне.

Я помню, как в первый раз посмотрел запись с камеры видеонаблюдения – они танцевали в каком-то дальнем покое летней резиденции. Это затеял Кэл. «Урок танцев». Мать сидела рядом со мной, достаточно близко, на тот случай, если бы мне понадобилась помощь. Но я отреагировал так, как она меня учила. Не выражая чувств, даже не моргая. Кэл поцеловал Мэру, как будто не знал, что она предназначена другому, – ну или как будто его это не волновало.

«Потому что Кэл эгоист, – повторяет мать; ее шелковый голос напоминает бритву. Знакомые слова, еще один привычный припев. – Кэл видит только то, что может завоевать, захватить. Он думает, мир принадлежит ему. Однажды так и будет, если ты его не остановишь. Что тогда останется тебе, Мэйвен Калор? Огрызки, объедки? Или вообще ничего?»

По крайней мере, у нас с братом есть нечто общее. Мы оба мечтаем о короне и оба готовы пожертвовать ради нее чем угодно. Во всяком случае, я в худшие минуты, когда злоба угрожает захлестнуть мою душу, могу сказать, что это желание внушила мне мать.

А Кэлу кого винить?

«Но почему-то чудовищем называют меня».

Неудивительно. Кэла окружает недоступное мне сияние.

Айрис вечно болтает о своих богах, и иногда кажется, что они действительно существуют. Иначе непонятно, отчего моему брату удается по-прежнему жить, улыбаться, быть постоянной угрозой для меня. Очевидно, он кем-то или чем-то благословлен. Мое единственное утешение – знать, что я не ошибся насчет него (и всегда буду прав). Насчет Мэры тоже. Я отравил ее, заразил. Она не потерпит очередного короля, какие бы отношения их ни связывали. И Кэл выяснил это лично. Еще один мой подарок на расстоянии.

Мне очень хотелось удержать того странного новокровку, который установил связь между Мэрой и мной. Но риск был слишком велик, а награда чересчур мала. Уничтоженная база в обмен на возможность поговорить с ней еще раз? Нелепая сделка. Я бы не пошел на это даже ради нее.

Но все равно я жалею.

Она там, на берегу, где-то в городе, который раскинулся на далеком алом побережье. Несомненно, живая. Иначе мы бы об этом узнали. Хотя прошло лишь несколько часов, гибель девочки-молнии не удалось бы сохранить в тайне надолго. То же самое касается и моего брата. Они выжили. И от этой мысли у меня гудит голова.

Причальная Гавань была логичной целью для Кэла, но нападение на трущобы техов – несомненно, задумка Мэры. Она так предана своему делу и гордится своей красной кровью. Я мог бы догадаться, куда она отправится из Нового города. Честное слово, грустно сознавать, что ее дело зависит от таких, как Кэл, его ехидная бабка и предатели Самосы. Никто из них не даст Мэре то, чего она хочет. Эта история завершится кровопролитием. Возможно, она в конце концов сама погибнет.

Если бы только я ее не отпускал. Стража получше, поводок покрепче. Где мы были бы сейчас? И где был бы я, если бы мать сумела отнять Мэру у меня, как отняла отца и Кэла? Не знаю. Даже не представляю. Голова болит, когда я об этом думаю.

Я смотрю на палубу, на солдат, которые кишат на судне. Если бы не несколько неверных шагов, Мэра могла бы стоять рядом со мной. Растрепанная от ветра, с запавшими глазами, измученная кандалами, которые удерживали ее прикованной ко мне. Уродливое и одновременно прекрасное зрелище.

По крайней мере, она еще жива. Ее сердце продолжает биться.

Не то что у Томаса.

Я вздрагиваю, когда вспоминаю о нем. Мать не смогла стереть ни боль потери, ни память о нашей дружбе. Это будущее невозможно, оно убито, изгнано, перестало существовать.

Мертвое будущее – так выражался тот ужасный новокровка-провидец. Думаю, Джон был в большей степени моим палачом, чем я – его тюремщиком. Очевидно, он мог уйти в любой момент, и то, чего он добился в моем дворце, продолжает давать плоды. Вновь я смотрю на воду, на сей раз на востоке. На огромный, бескрайний океан. Пустота должна бы успокоить меня, но над волнами висят две ранних звезды. Их яркий, бодрый свет тоже оскорбителен.