Марица. Исток - Александра Европейцева

Глаза мои, казалось, забыли, как это — быть влажными. Слез не было, лишь сухая, прерывистая дрожь, выворачивающая душу наизнанку. Я сжалась в клубок, в самый центр затихающего сияния, и просто позволила этой пустоте поглотить меня. Я плакала беззвучно, без слёз, теряя последние остатки надежды.

И тут я его услышала.

Голос был тонким, словно хрустальный колокольчик, и до боли знакомым, хотя я не могла понять — откуда.

— Почему ты плачешь? Ты же всех спасла.

Я резко обернулась — насколько это слово вообще применимо к бестелесному сознанию. Рядом со мной в сияющей пустоте стоял мальчик. Лет десяти, не больше. Черные непослушные волосы падали ему на лоб, а из-под них смотрели на меня глаза цвета весенней листвы, яркие и не по-детски серьезные.

Я замерла. Он не был порождением Истока. В нем было что-то… бесконечно знакомое, согревающее душу, словно луч солнца в зимний день.

— Кто ты? — спросила я, мысль прозвучала не столько настороженно, сколько с робким любопытством.

Он сделал шаг вперед. Его маленькая рука коснулась моего плеча, и странное, согревающее изнутри спокойствие разлилось по моему эфирному существу.

— Не надо грустить, — сказал он мягко. — Я не люблю, когда ты грустишь! Ты должна всегда улыбаться.

Он приник головой к моему плечу, и я инстинктивно обняла его. Он казался таким реальным, таким плотным в этом мире призрачного света.

— Но кто ты? — снова спросила я, и отчаяние мое понемногу отступало, уступая место изумлению. — Как тебя звать?

Мальчик нахмурился, задумавшись. На его лице появилось выражение легкого недоумения.

— Я… еще не знаю, — признался он честно. — Но мне нравится имя Киваль. Так звали одного дракона. Он летает тут, недалеко, хотя в другом мире он умер много-много зим назад. Он хороший, хоть и ворчит постоянно. Думаю, я тоже хочу себе имя Киваль. Оно красивое.

Потом он оживился.

— А еще… еще мне нравится имя Адорд. Он рассказывает мне сказки и приглядывает за мной, пока ты занята. Ему и его Лисарии… — он сделал паузу, и в его зеленых глазах мелькнула улыбка, — … им тоже не нравится, что их дочь плачет. Они не могут сюда прийти и помочь тебе, потому что уже умерли. А я еще нет. Поэтому попросили, чтобы я тебя проводил к ним. Пойдешь?

Я кивнула и мальчик отступил на шаг. Его облик поплыл, заколебался, и там, где только что стоял ребенок, теперь сидел дракон. Не огромный, грозный исполин, как Демитр или Чефарт, а… размером с крупную лошадь. Его чешуя переливалась глубоким изумрудным цветом, точь-в-точь как у Демитра в его драконьем облике, а крылья, сложенные за спиной, казались слишком большими для его изящного тела. Те самые зеленые глаза стали золотистыми, и смотрели на меня с тем же спокойствием и какой-то безмолвной нежностью.

— Садись, — сказал он, и его голос, низкий и мягкий, был полон безвозрастной мудрости. — Я тебя увезу. Не бойся, я тебя удержу.

Вид этого миниатюрного дракона, предлагающего себя в качестве скакуна, был настолько нелеп и очарователен одновременно, что я не удержалась и хмыкнула. Изумрудная чешуя… Почему-то при взгляде на неё на душе становилось спокойно и безопасно.

— Я не сомневаюсь, что удержишь, — ответила я, чувствуя, как странная невесомость начинает сменяться любопытством и странной, непонятной нежностью к этому существу.

Маленький дракон, не говоря больше ни слова, развернулся и ловко подставил мне спину. Я, недолго думая, устроилась между его крыльями, вцепившись пальцами в гребень на его шее. Его чешуя была на удивление теплой и гладкой, словно отполированный нефрит.

— Держись, — предупредил он, и прежде чем я успела что-либо ответить, он рванул с места.

Мы неслись сквозь сияющую пустоту, но теперь она переливалась иными красками. Золотые и серебряные струи уступали дорогу ласковому, голубоватому сиянию, напоминающему предрассветное небо. Вскоре впереди показался островок спокойствия — нечто вроде залитой солнцем поляны, парящей в самом сердце этого измерения. На ней стояли двое.

Я узнала их мгновенно. Сердце сжалось от щемящей радости и боли одновременно.

Адорд Лантерис, мой приемный отец. Рядом с ним, держась за руку, стояла Лисария, его жена и моя приемная мать. Ее улыбка была такой же лучезарной, как в моих самых светлых воспоминаниях детства.

Изумрудный дракончик грациозно приземлился на краю поляны, аккуратно пригнувшись, чтобы я могла слезть.

— Вот, — сказал он. — Привез.

Я соскользнула с его теплой спины, и ноги сами понесли меня вперед. Адорд раскрыл объятия, и я врезалась в них с такой силой, что он слегка пошатнулся. Странно, но он был плотный, теплый, почти, как живой. И пах древесиной, старой бумагой и чем-то неуловимо родным. По телу разлилась давно забытая безопасность. В следующее мгновение руки Лисарии обвили нас обоих, ее легкие прикосновения и знакомый смех завершили картину.

Я зарылась лицом в плечо Адорда, в грубую ткань его плаща, совсем как в детстве. Долгие минуты я просто стояла, зажатая в их объятиях, и дрожала, не в силах вымолвить ни слова. Они молча гладили меня по волосам, по спине, и этого безмолвного участия было достаточно, чтобы плотина внутри окончательно прорвалась.

— Я застряла, — выдохнула я наконец, и голос мой прозвучал хрипло и несвязно, заглушаемый тканью его плаща. — Не могу вернуться. Осталась там одна… в этой пустоте… Я… я умерла там? Если я сейчас с вами… значит, я умерла?

Адорд мягко, но настойчиво отстранил меня, чтобы посмотреть в лицо. Его глаза смотрели на меня с безграничной нежностью. Он покачал головой.

— Нет, тигренок, — сказал он твердо, и его голос, такой знакомый и спокойный, был лучшим бальзамом для моей израненной души. — Конечно, нет. Тебе еще очень, очень рано. Просто… сил осталось мало. Совсем чуть-чуть. Так мало, что ты даже перестала слышать, что говорит Исток. Он не держит тебя. Он просто… не может достучаться. И поэтому ты не можешь найти дорогу назад. Тебе просто нужно успокоиться, Марица. Перевести дух. Побудь с нами. Здесь безопасно.

Его слова сняли с души камень. Я не умерла. Я была просто истощена до предела, до состояния, когда собственное сознание стало для меня ловушкой. Я снова прижалась к ним обоим, и на этот раз слезы текли тихо, без истерики, смывая остатки ужаса и отчаяния.

Лисария нежно коснулась моего виска.

— Мы