Слёзы Шороша - Братья Бри

Друзья развеселились…

После того как Семимес отнёс дважды опорожнённые чашки и втрое убавленную корзинку на кухню, он нашёл Мэтью и Дэниела у полок с грибами.

– Грибочки рассматриваете? Надоело сидеть?

– Себе место на поляне подыскиваем, мы же боровички, – ответил Дэниел.

– Да-да, боровички.

– Кто их вырезал, Семимес? – поинтересовался Мэтью.

– Отец. Из липы вырезает. Липа податливая, мягкая, хорошо поддаётся ножу. А вот этот сработан из туфра. Кто-то называет туфр оранжевым туфром. Это, потому что под бурой корой древесина оранжевая. Стены всех домов в Дорлифе из досок туфра. И в других селениях тоже.

– А я, когда на Дорлиф с холма смотрел, думал, дома кирпичные, – сказал Мэтью.

– Оранжевый цвет тебя с толку сбил. Ты рукой проверь, потрогай стену.

Мэтью потрогал стену… и постучал по ней.

– Точно – оранжевый туфр.

Семимес улыбнулся и сказал, покачав головой:

– Умник.

– Грибная выдумка тоже хороша, – сказал Дэниел.

– Мой вороной не выдумка… а сон, – с обидой в голосе проскрипел Семимес.

– Нет-нет, Семимес. Я имел в виду, что затея с грибной поляной удалась. Тоже удалась, как и с твоим вороным. Здорово вы с отцом придумали – гостиную оживить.

– Точно, – поддержал Дэниела Мэтью, не давая обиде перетянуть Семимеса на свою сторону.

– Поначалу грибы у него в комнате на столе стояли, – смягчился хозяин. – Я попросил его перенести их в гостиную: мне нравится так. Я вообразил, как будет, полочки в уме на стене разместил – мне понравилось. А вышло даже лучше, чем я вообразил. А отец, в свой черёд, уговорил меня полки с вороным над диваном разбросать.

– Семимес, для какой живности эти маленькие лестницы? – спросил Дэниел.

Семимес помотал головой.

– Ох, не знаю, Дэн. Сам ломал голову над этой штуковиной. Однажды не утерпел – спросил отца. Он сказал: «Коли не видно жильцов, значит, не желают видимыми быть». Он, когда стоит подле своих грибочков, молчит… Я думаю: коли молчит, значит, не желает слышимым быть.

– Точно, Семимес, – поддержал его Мэтью. – Не всегда надо в душу лезть.

– Никогда не надо никуда лезть, когда не просят, – сказал Дэниел.

– И в запертую комнату? – усмехнулся Мэтью.

Все трое переглянулись.

– Не знаю, – сказал Дэниел вопреки своему утверждению.

– И я не знаю, – проскрипел Семимес.

…Гости развернули кресла так, чтобы сидеть лицом к огню. Семимес вернул стул на своё место, а сам пристроился рядом с ними прямо на полу.

– У камина люблю сидеть по-простому, как у костра, – сказал он и подбросил в топку пару полешек.

Мэтью взял прислонённую к стене кочерёжку и переворошил угли, помогая задохшемуся пламени ожить.

Безмолвное, отдавшееся языку жеста колдовское действо, которое заставило изменить себе даже холодный камень, заворожило ребят, отняло их друг у друга… и поманило каждого из них туда, где огонь, становясь невидимым, обращается в абсолютную страсть… где мысли, обретая хрупкость, раскалываются на мелкие стекляшки… где образы, рождённые отрешённостью, не связаны предметами и смыслом… где всё спутывается и откуда по возвращении не выносишь воспоминаний, а если выносишь, то живёшь ими и только ими до конца дней своих, не узнавая явь. Колдовское действо, что разыгралось в утробе камина, поманило каждого из троих туда, где Мир Яви ближе всего к Миру Грёз, где между Миром Яви и Миром Грёз всего лишь шаг, где уже нет Мира Яви и ещё нет Мира Грёз…