Персей - Андрей Германович Волос

Между тем Бенвенуто в деньгах отчаянно нуждался: вопреки всему он на свой страх и риск начал заниматься Персеем – а это была такая большая работа, что со стороны и не вообразить. То и дело приходилось кое-что закупить… кое-кого нанять. Платил из своих. Получек было гораздо меньше трат, деньги таяли… да, это было невесело.

Время от времени его посещало одно и то же смутное переживание. Он задувал лампу, ложился, укрывался, начинал засыпать… и вдруг душу пронизывала острая, неприятная, отвратительная в своей правоте мысль: что он делает?! он с ума сошел?! зачем ему это?! что ему этот Персей?! он никогда не был таким бедным!..

Бенвенуто вздрагивал, испуганно раскрывал глаза, глядя в оконную темноту, ненастной ночью совсем черную, но обычно разреженную если не серебром луны, то хотя бы несколькими звездочками, в мгновенном отчаянии стискивал зубы, сдавленно кряхтел, однако уже через секунду почему-то успокаивался, чувствуя теперь совсем не отчаяние, а какое-то странное, благостное удовлетворение, расслабленно вздыхал, поворачиваясь на бок, и мирно засыпал.

Но как бы ни складывались их отношения с герцогом, герцогине он никогда не отказывал и как мог старался услужить ей: в нем не угасала надежда, что когда-нибудь он найдет в ней верную союзницу.

6

– Ну что, – рассеянно сказал Бенвенуто.

Он повернул недоделанную вазу, присматриваясь к орнаменту основания. Кажется, что-то ему здесь не нравилось…

– Все, – сказал Микеле.

– Что все? – рассеянно спросил Бенвенуто.

– Все, я готов.

– Готов? Все приготовил?

– Все.

– Не скажешь в самую… – Бенвенуто замолк и, нахмурившись, осторожно поковырял ногтем середку большого завитка.

– Что не скажу?

Бенвенуто отставил вазу и еще секунду хмуро на нее смотрел.

– Говорю, в самую неподходящую минуту не скажешь, что у тебя перья кончились?

– Нет.

– Или чернила высохли?

– Да когда такое было! – обиделся Микеле.

– Ладно, ладно… Не сердись. На чем остановились?

– Остановились… вот, про кардинала Фарнезе. Как вы из пушки выстрелили. А он хотел вас повесить. А папа Климент вас спас.

– Ну да, ну да…

– «Громкие слова, которые между ними довелись, хоть я их и знаю, но так как не мое ремесло писать истории, то мне нет надобности их говорить…»

– Да, да…

– Вообще-то, так не говорят, – вздохнул Микеле.

– Господи твоя сила!.. Как не говорят?

– Ну, например, «между ними довелись». Разве так говорят? Лучше было бы «между ними прозвучали». Или «которые они сказали друг другу».

– Лучше было бы?

– Ну… мне так кажется.

– Тебе так кажется. Ясно.

Микеле удивило его равнодушие. Он промолчал.

– Может, ты и прав, – вздохнул Бенвенуто. – Но…

Время от времени вся эта затея казалась ему совершенно бессмысленной. Ну да, он прожил жизнь… почти до конца… кто знает, сколько еще вдохов отпустит ему Господь.

Я должен рассказывать не то, что я думаю теперь о своей жизни, подумал он. Я должен просто рассказывать о своей жизни.

Ну да, я ведь хотел просто рассказать о своей жизни. Какой ее помню. Как она шла. Что в ней случалось. Что было хорошего. Что плохого.

Но теперь мальчик Микеле ждал его следующих слов о его жизни… о том, какой он ее помнил, какой она была…

А он думал о ней и задавался вопросом: а какая разница?

Какая разница, что было в его жизни?.. Какая разница, что с ним случалось?

Если бы случалось что-то другое, не то, что случилось на самом деле, его жизнь была бы другой? Он бы прожил другую жизнь? Не ту, что была ему положена?

Могло такое быть?

Почему нет?

И как бы тогда он узнал, что живет не свою?

Или та другая тоже была бы его собственной?..

– Мы еще писали, что вы плавили золото, – сочувственно сказал Микеле. – Наверное, вы хотели рассказать, куда оно делось?

Золото?.. Ну да. Ладно. Что ж.

– Хорошо. Пиши. Переплавив золото, я отнес его папе, каковой много меня благодарил…

Это правда. Папа Климент в самом деле обрадовался. Еще бы ему не обрадоваться! Камни спрятаны, золото переплавлено… Велел Кавальерино выдать Бенвенуто двадцать пять скудо – при этом извинившись, что больше сейчас нет.

Между тем осада подходила к естественному концу. Провиант кончился. Порох кончался. Вода была – сочилась в подземельях. Спускаясь в подвалы с бадейкой, Бенвенуто и вообразить не мог, что однажды окажется там закованным в железа…

В конце концов папа благословил сдачу. Большей части защитников удалось выбраться из крепости. Сам Климент решительно отказался от побега, гордо остался ждать победителей. Его пленили, спустя несколько дней заключили соглашение: он формально капитулировал.

Бенвенуто прикидывал, какими путями восстанавливать прежнюю жизнь, когда его нашел синьор Орацио. Синьор Орацио был искренне оскорблен происходящим и намеревался задать французам настоящего жару. Он хотел, чтобы Бенвенуто принял чин капитана, а затем собрал и возглавил отряд из трехсот бойцов.

Бенвенуто тоже был не прочь задать французам настоящего жару. Но ему хотелось сперва повидать отца. Однако вернуться во Флоренцию он мог либо в нарушение своего изгнания – а это привело бы к новому и еще более жесткому наказанию, – либо сразу по приезде прежде наложенное изгнание выкупить. В его случае это было возможно: он никого не убил, просто бежал от скандала, а Совет Восьми сгоряча запретил ему возвращение… Такой вопрос решался деньгами.

Синьор Орацио согласился предоставить ему короткий отпуск.

Должно быть, маэстро Джованни был уверен, что если пропащее дитя когда-нибудь и вернется к нему, то на манер блудного сына – босым и в рубище.

Но Бенвенуто явился богачом, на добром коне, и даже слуга следовал за ним на лошаденке, навьюченной кое-какими пожитками.

Отец так страстно обнимал и целовал любимого отпрыска, что Бенвенуто всерьез опасался, как бы эта радость и впрямь его не погубила.

Он начал говорить о себе, напирая в основном на чертовы дьявольщины французского нападения.

– Хорошо, хорошо! – перебил отец. – Успеешь рассказать! Первым делом выкуп! Выкуп, выкуп! Потом послушаю толком!.. Выкуп! Если узнают, что вернулся тайком, тебе несдобровать! Есть деньги?

– Есть, есть. Да, конечно выкуп… я и собирался первым делом…

– Давай, я немедленно в Совет!

– Может быть, мне самому?

– Ни в коем случае! Тебя тут же схватит барджел!3 Давай десять скудо!

Бенвенуто вручил ему двадцать.

Отец повеселел, отправился хлопотать – и