Персей - Андрей Германович Волос

Ящик был примерно в размер детского гробика.

Бенвенуто поддел стамеской крышку, снял. Освободил что-то продолговатое от ваты, которой оно было обложено, извлек из короба, размотал тряпки – и просто ахнул.

– Что, что? – возбудился герцог.

– Ваша светлость, – торжественно сказал Бенвенуто. – Это фигура греческого мрамора! Господи, какая изумительная вещь! Какая прелесть! Много древностей я перевидал, но столь удивительного мальчика не помню!

– Правда? – пробормотал герцог, присматриваясь. – Позволь, я взгляну…

– О, его создал великий мастер! Ваша светлость, прикажите его восстановить! – горячо сказал Бенвенуто. – Я верну ему и голову, и руки, и ноги! И посажу этого чудного юношу на орла! Мы окрестим его Ганимедом!

– Серьезно? – удивился Козимо, опуская изуродованное изваяние обратно в тряпки. – Ты считаешь, он так хорош? Но это же обломок!.. Объясни, в чем ты видишь искусство?

– Ваша светлость!.. Видите ли… Да, это всего лишь обломок. Руки откололись от самых плеч… ногам повезло чуть больше – одна цела до середины бедра, вторая даже сохранила половину колена. Просто обломок, натуральный обломок… но обломок чего? Ваша светлость, это обломок правды! Каждый кусочек этой мраморной плоти, явившейся из-под резца древнего мастера, правдив и понятен! Только так может быть сложено человеческое тело! Только так могут быть расположены его мышцы! Только так они напрягаются при таком положении корпуса!.. А если бы малый кусочек одной из них на маковое зерно отличался от того, каким должен быть, это была бы не правда, а неправда!.. Это была бы ложь, ваша светлость!

Дверь скарбницы шумно распахнулась – и вошел Бандинелли.

– Позволите, ваша светлость?

– Зачем спрашивать, если уже пришли? – вздохнул герцог. – Что у вас? Какие новости?

Бандинелли подошел к раскрытому ящику и несколько мгновений разглядывал содержимое.

– А! – произнес он, распрямляясь с неприятным смешком. – Опять эти ископаемые! Им просто нет счету!.. Вот, государь, это именно то, о чем я столько раз говорил вашей высокой светлости. Несчастный уродец чрезвычайно показателен: увы, эти хваленые древние ничего не смыслили в анатомии. Их работы полны многочисленных ошибок!

Бенвенуто, мучительно сморщившись, сделал попытку повернуться к нему спиной.

– Разве? – удивился герцог. – Интересно. Поясните!

– Видите ли, ваша светлость, им неоткуда было набраться знаний. Все, что они пытались изображать, они брали из собственных голов – а их головы, смею заметить, не всегда были столь просветленными, как они привыкли о них думать!

Бандинелли вывалил еще несколько суждений и замолк, победительно поглядывая то на одного, то на другого.

– Вот как! Видишь, Бенвенуто! Ты приводил столь прекрасные доводы, напирая на прелесть этой скульптуры. А скульптор Бандинелли толкует нечто совершенно противоположное… Сможешь хотя бы немного защитить этого обломанного бедняжку?

Бенвенуто поклонился.

Ему давалось это с некоторым трудом, но все же он заговорил спокойно, хоть и немного насмешливо. Первые фразы прозвучали так, словно он рассуждает о милых заблуждениях мастера, которые, как бы ни были неожиданны, все-таки не могут повредить репутации, нарушить то заведомое и всеобщее благорасположение, что вызывает сама его личность.

– Государь!.. Мы услышали суждение вашего главного скульптора – человека, которому вы доверили надзор за скульптурной частью Стройки. Слова мастера, облеченного такой ответственностью, не могут не вызвать интереса и уважения.

Бандинелли приосанился и шаркнул правой ногой по паркету, немного выставив ее вперед и, по всей видимости, готовясь к произнесению столь же торжественной ответной речи.

– Однако ваша светлость может быть не знает, но Баччо Бандинелло с головы до ног состоит из скверны. Как ни приятно иметь с ним дело, указанное обстоятельство приводит вот к чему: на что бы Баччо ни взглянул, предмет, будь он сам по себе благом, отразившись в его буркалах, тут же превращается в наихудшую скверну!

– Бенвенуто! – укоризненно сказал герцог.

– Ваша светлость, простите меня, но сколько я его знаю, Баччо всегда был таков, – несколько извиняющимся тоном ответил Бенвенуто. – Либо он родился уже полным скверны, либо в самом нежном возрасте выбрал этот путь – путь скверны!

– А ты, ты!.. – ошеломленно сказал Бандинелли, прибирая ногу.

– А я, ваша светлость, тянусь ко благу. То, что я сказал об этой прекраснейшей статуе, – чистая правда. А то, что говорит Бандинелло, – это лишь явление присущей ему скверны!

Бандинелли пыхтел и гримасничал, однако прервать Бенвенуто не решался.

– Вы хотите что-то сказать, Баччо? – обратился к нему герцог.

Он подошел к креслу, сел и вытянул ноги, приготовившись к продолжению любопытных прений.

– Государь! – с мукой воскликнул Бандинелли. – Встаньте на сторону справедливости! Всякий может хулить что угодно, если не боится наказания! Он объявит черное белым, а белое черным! Уста его извергнут груды лжи и поношений! Палимое завистью злословие всегда обрушивается на великое и чистое! Но правда побеждает!.. Когда я открыл моего Геркулеса, простонародье сочинило сотни безграмотных сонетишек! Плебеи изрыгнули на мой шедевр самое дурное, что только могло прийти в их бесстыжие головы! Но что, что они в этом понимают?!

Герцог перевел хмурый взгляд на Бенвенуто.

– А правда, – задумчиво сказал он, – что простонародье может понимать в высоком искусстве?

– Государь, – смиренно ответил Бенвенуто, – что бы ни понимал народ в высоком искусстве, просто так поносные сонеты он писать не станет. Когда наш блистательный Микеланджело открыл свою ризницу – усыпальницу рода Медичи, его тоже осыпали виршами. Но какими? – авторы состязались в поиске лучших слов, чтобы расхвалить его творения – скульптурные портреты семейства Медичи!.. и орнаменты!.. и чудные фигуры Дня, Ночи, Рассвета и Сумерек!.. Почему?

Словно ожидая ответа, Бенвенуто посмотрел на пыхтящего Бандинелли, потом на герцога, который терпеливо ждал разъяснения.

– Да очень просто! Как работа Буонарроти неслыханным совершенством заставила простых людей сказать о ней все самое хорошее, так и скульптура Бандинелло своим уродством вынудила излить ругань, что прозвучала в ее адрес!

Наливаясь кровью, Бандинелли крикнул:

– Да какое уродство?! Что именно, что конкретно можешь ты ей вменить?! Что в ней есть, кроме красоты и совершенства?!

– Ваша светлость, вы позволите?

Герцог медлил, словно колеблясь, не остановить ли безобразную свару, пока большие художники не поубивали друг друга. Любопытство пересилило, и он досадливо кивнул.

– Дорогой Баччо! Я сожалею, что ты вынуждаешь меня указать на огрехи твоей работы. Меня оправдывает лишь то, что моими устами вещает наша школа!

– Ха-ха! – делано рассмеялся Бандинелли. – Ваша светлость, вы слышите речи этого сумасшедшего? Оказывается, он говорит устами нашей школы!

– Не путай, несчастный! Не я ее, а она моими!

– Ха-ха! Экая самоуверенность!..

– И что же говорит наша даровитая школа по поводу этого изваяния? – сбавляя тон, спросил Бенвенуто. – Во-первых, она с удивлением отмечает, что, если обстричь Геркулесу волосы, выяснится, что его