Сказители - Утхит Хемамун

Моя малышка – моя любовь, моя надежда, моя преданность – моя малышка была мертва. Стервятники исклевали ее мягкую плоть, разодрали мое любимое дитя на куски. Меня охватило горе. Долгие часы бодрствования я провела в слезах, лишаясь последних остатков здравомыслия. Я плакала, покуда мое сердце не лопнуло, покуда моя голова не закипела и не взорвалась на мелкие осколки. Я хотела, чтобы мои вопли пронзили кожу всех живых существ в джунглях, чтобы они смогли ощутить боль от ран, зиявших в моем сердце. Я оглашала воем окрестности, точно обезумевший зверь, желая, чтобы всякий человек знал, что это они, люди, отняли у меня моего мужчину. Я ждала его: того, кто должен был вернуться. Я хотела, чтобы мои слезы превратились в лед, чтобы все эти сволочи лежали без сна по ночам, содрогаясь от холода и страха, хотела, чтобы каждый сволочной день их жизней был полон тревог, беспокойства и отчаяния. И так, непрестанно, я плакала три дня и три ночи.

На следующее утро я проснулась вся мокрая от слез. Я плакала до тех пор, пока мои слезы не обратились в кровавые струйки. Мое тело зачахло, моя кожа и плоть иссохли, как и мозг в моих костях. Состояние моей малышки, которую я держала в руках все это время, начало меняться. И вскоре эти проклятые стервятники вновь начали кружить над нами, предвкушая новую трапезу. Кое-кто из них ожидал на берегу, другие расселись на валунах. Я не спускала с них глаз, в которых пламенела жажда отмщения.

– Вы никогда ее не получите, будьте прокляты! Никогда!

И в тот момент я приняла решение. Эта малышка – моя. Она вышла из моего собственного тела, и никто не мог отнять ее у меня. Я не могла позволить, чтобы ее сожрал какой-нибудь мерзопакостный зверь. И я вернула ее себе.

Жители дальней деревни слышали мои вопли все последние три дня и три ночи. С юга, севера, востока и запада – они пришли со всех концов реки, привлеченные звуком криков, и нашли меня. И хотя они остановились в отдалении и оттуда наблюдали за мной, я видела: они прекрасно понимали, чем я была занята. Об этом было легко судить по их искаженным ужасом лицам, полным жалости и отвращения ко мне.

Увидев их, я спросила, не видели ли они моего мужчину; моего мужчину, который наказал мне ждать его на этом каменистом берегу реки.

– Вы не видели его?

Никто из них не ответил на мой вопрос; вместо того они кривились, с трудом сдерживая тошноту. Они стояли, оцепенев. И вдруг кто-то крикнул:

– Да ты пхи поп![44]

За ним заорал другой.

– Ах ты чертова извращенка! Как можешь ты поедать собственного младенца?

Все они принялись меня проклинать; они желали мне сгореть в аду, обратиться в камень. Но их проклятья не остановили меня, и я продолжала делать то, что задумала: возвращать свою плоть и кровь обратно в свое тело. Постепенно жители деревни разошлись, не в силах больше выносить это тошнотворное зрелище.

С тех самых пор по всей округе расползлись слухи о женщине, которая ждала возвращения своего мужа и которая съела свое дитя, чтобы оно не досталось стервятникам. Эта история разлетелась далеко по разным уголкам страны, впечаталась в память и воображение местных жителей. Впоследствии это место стали называть Кэнг Кхой, или «островок ожидания», а легенду обо мне рассказывают и по сей день.

* * *

Эти отдаленные, некогда никому не известные земли с тех пор обрели названия, как и бескрайние вечнозеленые джунгли. Потом и различные тамбоны и мубаны последовали их примеру. Я расскажу вам, как все они получили свои имена.

Когда я вернула плоть, кровь и кожу моей малышки обратно в свое тело, от нее остались лишь кости, которые я не смогла проглотить. И вот я оторвала то, что некогда было ее маленькой рукой, и со всей силы швырнула прочь. Рука полетела к югу, в место, которое раньше называлось Старым ампхё, или ампхё Као. Она с громким стуком ударилась о сахарную пальму и приземлилась в поле. И потом люди стали называть это место тамбоном Кхон Кванг, или тамбоном летающей руки, а затем, еще позже, тамбоном Тан Диеу, или «Одинокая сахарная пальма».

Потом я отделила вторую кость руки и тоже закинула ее в южном направлении. Она упала в ручей, на который частенько ходили тамошние жители. Едва это произошло, весь ручей тотчас высох, словно под действием магии. И с тех пор местные жители стали называть свой тамбон Хуай Хэнг, или «сухой ручей».

Потом я отломила правую ножку и закинула ее в восточном направлении, за череду невысоких холмов. Кость упала в лесной чаще, где высились пальмы кхло. Костлявая нога стукнулась о дерево и повалила его: дерево перекинулось прямо через ручей, образовав мост. И потом этот тамбон назвали Тха Кхло, по названию пальмы кхло.

Я швырнула левую ножку туда же, куда кинула правую. Она перелетела через те же самые холмы, но ветер отнес ее дальше. Она упала у узкой извилистой излучины реки Пасак. Левая ножка приземлилась на длинный берег, что высился, словно утес, над руслом реки. Раздался гулкий грохот, и берег обрушился, а в реке возникли небольшие каменистые островки, торчащие над водной гладью. Тамошние жители назвали то место тамбоном Хин Сон, в память об этих вновь возникших островках.

Я зашвырнула останки скелета – позвоночник и грудную клетку – далеко-далеко. Покуда они летели, в них ударила молния, расщепив на три части. Первая упала в баилевой роще, где эти деревья чудесным образом вдруг начали расти и покрываться буйной листвой: этот тамбон потом стал называться Тха-Тум – в честь деревьев баиль. Вторая часть скелета упала в глухих джунглях, на опушке леса Донг Пхайя Фай, отдаленного места, куда мало кто осмеливался заходить. После того, как там упали кости, местные жители стали еще больше опасаться тех мест и вообще избегали там появляться. Это место назвали Баан Па, или «дикая деревня». А третья часть – грудная кость – упала на сухую почву. Возможно, в нее также попала молния, но по неведомой причине эта кость сделала ту землю плодородной; и скоро в том месте выросло множество растений, земля стала давать богатый урожай. Кость упала на песчаный взгорок, который с