Десять меченосцев - Эйдзи Есикава

Шум и гам заполнили гостиницу. Слуги не являлись на зов. Ужин принесли поздно, и никто не пришел убрать подносы. Гостиница ходила ходуном от топота ног. Дайдзо был вне себя от возмущения, но сдерживался, чтобы не навлечь неприятности на гостиничных слуг. Отодвинув в сторону подносы, он улегся на циновке, подложив под голову руку вместо подушки. Через несколько минут он позвал Скэити. Тот не явился.

— Дзётаро! Поди сюда! — крикнул Дайдзо, сев на циновке.

Дзётаро тоже пропал. Дайдзо вышел на веранду. Там теснились постояльцы, с любопытством взиравшие на проституток, резвившихся на первом этаже. Найдя Дзётаро, Дайдзо подозвал его к себе.

— На что глазел? — с осуждением спросил Дайдзо.

— Там внизу много женщин.

— Только и всего?

— Да.

— И что в этом интересного?

Женщины из веселого квартала волновали Дайдзо, но его почему-то раздражал неуемный интерес к ним со стороны постояльцев-мужчин.

— А я не знаю, — честно признался Дзётаро.

— Я немного пройдусь по городу, — сказал Дайдзо. — Оставайся здесь, никуда не отлучайся.

— Можно я с вами пойду?

— Нет, уже поздно.

— Ну и что?

— Я тебе объяснял, что гуляю не для развлечений.

— А зачем же?

— Прогулки связаны с моей верой.

— Вам мало храмов и монастырей в дневное время! Монахи и те спят по ночам.

— Вера — нечто большее, чем храмы и монастыри, молодой человек. А теперь отыщи Скэити. У него ключи от сундука.

— Я только что видел, как он спустился вниз. Он заглядывал в комнаты, в которых остановились женщины.

— Как, и он? — воскликнул Дайдзо, щелкнув языком. — Немедленно позови его!

Дзётаро ушел, и Дайдзо начал перевязывать пояс на кимоно.

Мужчины, слышавшие про красоту и изысканность женщин из веселых кварталов Киото, застыли на месте, наслаждаясь даровым зрелищем. Скэити глазел, раскрыв рот.

— Пошли, хватит! — приказал Дзётаро, крепко схватив слугу за ухо.

— Ох! — пискнул Скэити.

— Хозяин зовет!

— Врешь!

— Правда. Он собирался на прогулку. Он ведь всегда прогуливается по вечерам.

— Да-да! Иду! — забормотал Скэити, неохотно отрываясь от увлекательного представления.

Дзётаро шел следом, когда услышал, что его зовут.

— Дзётаро! Подожди!

Окликала его женщина. Дзётаро огляделся по сторонам. Он ни на минуту не забывал Оцу и своего учителя. Вдруг Оцу здесь? Мальчик пристально вглядывался в густые вечнозеленые кусты, из-за которых доносился голос.

— Кто там?

— Я.

Дзётаро узнал показавшуюся из-за кустов девушку.

— А, ты! — протянул он.

Акэми наградила его дружеским шлепком по спине.

— Ах ты, маленькое пугало! Целую вечность не видела тебя. Ты что здесь делаешь?

— О том же хочу спросить и тебя.

— Я… Ну, какое тебе дело до меня?

— Ты с этой веселой компанией?

— Да, но пока окончательно не решила.

— Что не решила?

— Оставаться ли с ними, — вздохнула Акэми. Затем, помедлив, спросила: — Как поживает Мусаси?

Дзётаро понял, что из-за этого Акэми и окликнула его.

— Оцу, Мусаси и я… Мы потеряли друг друга.

— Оцу? Кто это? — Акэми вспомнила девушку, едва закончив вопрос. — А, знаю. Она по-прежнему бегает за Мусаси?

Акэми по привычке видела в Мусаси отчаянного, странствующего фехтовальщика, ночующего в лесу или на голых скалах. Сумей она заполучить его, он бы мгновенно угадал в ней беспутство и отверг бы ее. Акэми смирилась с мыслью, что ее любовь к Мусаси останется безответной. Упоминание Дзётаро о другой женщине пробудило в ней ревность. Огонь любви вспыхнул с новой силой.

— Дзётаро, здесь на нас глазеют со всех сторон. Пойдем в другое место.

Они вышли через садовую калитку на улицу. Два десятка гостиниц Хатиодзи светились огнями. Это был самый оживленный и большой город на пути из Киото в Эдо. На северо-западе темнела горная гряда Титибу, по которой проходила граница с провинцией Каи. У подножия безмолвных и мрачных гор кипела жизнь, рекой лилось сакэ, щелкали челноки ткацких станков, слышались окрики чиновников, надзирающих за базаром, споры игроков, заунывные голоса уличных певцов.

— Я часто слышала имя Оцу от Матахати, — солгала Акэми. — Расскажи про нее!

— Она очень хороший человек! — горячо воскликнул Дзётаро. — Очень добрая и красивая. Я люблю ее.

Акэми почувствовала опасность, которую несла соперница, но скрыла тревогу.

— Она и правда так хороша? — улыбнулась Акэми.

— Да-да. И все умеет. Хорошо поет и пишет, играет на флейте.

— Чего хорошего в том, что женщина играет на флейте? — раздраженно произнесла Акэми.

— Ты не понимаешь, зато все остальные, даже князь Ягю Сэкисюсай, хвалят Оцу. Одно мне в ней не нравится.

— У всех женщин есть недостатки. Только одни честно признаются в них, как я, другие же прячут их под благопристойным обличьем.

— Оцу ничего не скрывает, в этом ее слабость.

— Что ты хочешь сказать?

— Она готова рыдать из-за любого пустяка. Она — плакса.

— Почему же?

— Всегда льет слезы, когда думает о Мусаси. Рядом с ней тоскливо, вот это мне не по душе. — Дзётаро с детской непосредственностью выложил все начистоту, не беспокоясь о последствиях сказанного.

Огонь ревности жег Акэми. Она даже изменилась в лице. Едва сдерживаясь, она продолжала беседу.

— Сколько ей лет?

— Как и тебе.

— Моя ровесница?

— Угу. Но выглядит моложе и красивее.

Акэми бросилась в наступление, чтобы склонить Дзётаро на свою сторону.

— Мусаси куда мужественнее остальных мужчин. Вряд ли он полюбит хнычущую женщину. Оцу думает, что завоюет сердце мужчины слезами. Она рассуждает, как барышни из заведения «Сумия».

— Неправда. Начнем с того, что Мусаси любит Оцу. Он не выказывает чувств, но по-настоящему ее любит! — ответил Дзётаро, задетый за живое.

Акэми залилась краской. Она бросилась бы в реку, чтобы погасить охвативший ее огонь.

— Дзётаро, зайдем сюда, — сказала Акэми, потянув его за руку в сторону дома с красивым фонарем в переулке.

— Это же винная лавка!

— Ну и что?

— Женщинам там делать нечего. Тебе туда нельзя.