Любовь Советского Союза - Сергей Снежкин

Она полетела дальше по скрипучему вытертому паркету театрального коридора навстречу новым ролям, успеху, зрительскому обожанию, как истребитель, оторвавшийся от кромки летного поля и стремительно несущийся в небеса… навстречу удивительной, красивой и счастливой жизни.

Труппа была в полном составе. Постановка предполагалась многонаселенной. Коврову ждали. Когда она влетела в репетиционный зал, где происходило собрание, главный режиссер встал со своего места.

– Мы вас ждем уже двадцать минут, Галина Васильевна! – едва сдерживаясь, сказал он. – Вся труппа театра! Сорок восемь человек!

– Извините, Михаил Георгиевич! Простите, товарищи! – беззаботно попросила прощения Галина, пробираясь на свободное место. – У Никитских ворот движение перекрыто. Какие-то учения по гражданской обороне или пожар… я не поняла.

– У вас, Галина Васильевна, каждый день пожар или наводнение! – не успокаивался главный режиссер.

– Но я же извинилась, Михаил Георгиевич! – напомнила Галина.

– Хорошо, – попытался собраться с театральными мыслями режиссер, – хотя ничего хорошего в этом нет. Театр начинается с вешалки, а заканчивается с исчезновением дисциплины! – изрек он и развернул экземпляр пьесы. – Товарищи! Театр приступает к работе над постановкой инсценировки по роману Ивана Сергеевича Тургенева «Дворянское гнездо».

– Михаил Георгиевич! – подняла руку Галина, которая, как и все актеры, развернула на коленях тетрадь и приготовила карандаш для записей.

– Да, Галина Васильевна, – недовольно прервался главреж.

– Кто автор инсценировки? – наивно спросила она.

– Автор инсценировки – я! – зверея, ответил главреж.

– Спасибо, – невинно поблагодарила Галя.

Труппа затихла.

– Товарищи, – продолжил Михаил Георгиевич, – для нас, для нашего театра постоянное обращение к классике, в первую очередь отечественной классике, не является самоцелью. В этом сезоне приняты к постановке пять пьес на современную тему, в том числе две, посвященные рабочему классу, и три, рассказывающие о нравственных проблемах, возникающих в процессе строительства нового коммунистического общества. О преодолении пережитков и недостатков прошлого, встающих на пути этого колоссального преобразования…

– Ты чего опять опоздала? – наклонилась к Галине Таисия. – Народ крайне недоволен! – шептала она.

– Проспала, – прошептала в ответ Галина, – а какой народ недоволен?

– Весь народ! – страшным шепотом поведала Таисия. – Галька, заканчивай с этим барством! Я тебя как подруга предупреждаю! Нехорошо это, когда все вовремя приходят, а кто-то позволяет себе возвышаться над коллективом!

– Хорошо, – пообещала Галина, – я опущусь к коллективу. Смотри, что я тебе принесла.

И она передала Таисии толстенный том нового французского журнала мод.

Таисия тихо взвизгнула от восторга и как мышка-норушка тут же углубилась в изучение журнала.

– Теперь переходим к распределению ролей! – закончил вступительную речь главный режиссер.

Труппа оживилась. Все взяли карандаши в руки, зашелестели тетрадями. Молоденькие актрисы зашептались, а одна пожилая актриса привычно перекрестилась.

– Гедеоновский – заслуженный артист республики Коновалов Герард Ильич, – объявил Арсеньев.

Труппа дружно зааплодировала. Герарда Ильича любили.

Герард Ильич встал и с достоинством раскланялся.

– Панин – Монастырский Евдоким Семенович.

И опять труппа встретила назначение аплодисментами. Соответственно Евдоким Семенович поблагодарил коллег поклонами.

– Лиза – Коврова Галина Васильевна.

Таисия кинулась целовать подругу. Труппа захлопала, но как-то не так, как аплодировали предыдущим актерам. Галина встала и поклонилась товарищам.

– Лаврецкий – актер Александр Русаков, – объявил следующее назначение Михаил Георгиевич.

Труппа приветствовала его назначение. Скоротечный муж Галины кланялся, благодаря, и выглядел абсолютно счастливым – это была его первая главная роль в театре. Но странное дело: хлопали Русакову, а смотрели на Галину, сладострастно ожидая скандала.

И скандал грянул… когда аплодисменты стихли, Галина подняла руку, прося слова.

– Что у вас, Галина Васильевна? – помрачнел главный режиссер.

Галина встала.

– Я не буду играть в этом спектакле с актером Русаковым, – четко сказала она.

– Почему? – после некоторой паузы спросил главный режиссер.

– Русаков – актер слабый, хотя и красивый. Он не сможет поднять эту роль, потому спектакль с его участием заранее обрекается на провал. И вы все это знаете. Потому мне совершенно непонятны мотивы, по которым вы, Михаил Георгиевич, режиссер опытный и талантливый, назначили на эту роль Русакова. Но в любом случае я с ним играть не буду! – Галина села на свое место.

Труппа замерла.

И когда молчание и ожидание неизвестно чего стало невыносимым, Русаков с грохотом встал со своего стула и вышел из репетиционного зала, естественно, громко хлопнув дверью.

– Собрание объявляется закрытым, – сообщил главный режиссер. – Галина Васильевна, прошу вас зайти ко мне в кабинет.

Арсеньев закурил, выпустил длинную струю дыма, тяжело вздохнул и заговорил:

– Нам давно нужно объясниться, Галина Васильевна.

– Объяснитесь, Михаил Георгиевич, – разрешила Галина.

– Вы, Галина Васильевна, актриса талантливая, мощная, безусловный лидер нашего театра. На сегодняшний день почти треть всех главных ролей женского репертуара в нашем театре принадлежит вам… – главный режиссер замолчал.

Галина с сочувственной улыбкой молча ждала продолжения режиссерской речи. И Михаил Георгиевич, тяжело вздохнув, выпустил очередную длинную струю папиросного дыма и продолжил:

– И на будущее мы рассчитываем на вас. На «Сирано де Бержерака»[30], например… на роль Роксаны. Это единодушное решение худсовета…

– Михаил Георгиевич, – помогла Арсеньеву Галина, – не мучайтесь! Я все равно не буду играть с Русаковым! Вы же это знали! Зачем назначили?

– Кого? – начал злиться Арсеньев.

– Его играть со мной, – пояснила спокойно Галина, – тем более на такую роль. Или меня с ним… как хотите!

– Я здесь главный режиссер пока что! – с угрозой напомнил Михаил Георгиевич.

– Тем более странно! – удивилась Галина. – Вы как главный режиссер, обязаны в первую очередь заботиться о качестве спектакля, о репутации театра перед зрителем… А вы ставите заведомо провального актера. И дело тут не в моих с ним личных взаимоотношениях, которых, кстати, нету. А если бы были, поверьте, он бы в этом театре уже год как не работал бы! – улыбнулась Галина, демонстрируя свою уверенность. – Просто он не вытянет эту роль. Он актер плохой!

– Очень неблагородно, Галина Васильевна, – начал говорить главреж, у которого речь Галины отняла весомый аргумент, – использовать в таких целях авторитет и известность вашего мужа!

– В каких целях? – удивилась Галина. – О чем вы говорите? Я и до замужества играла в театре по четыре главных роли в год. А то и больше… снялась в главной роли в кино! И всегда меня здесь жаловали! Так что авторитет моего мужа здесь ни при чем! – уверенно покачала она головой.

Она еще раз покачала головой, встала и пошла к выходу из кабинета, но у самых дверей обернулась и, как всякая хорошая актриса, выдала заготовленное напоследок:

– А если вам, Михаил Георгиевич, нужен чей-нибудь авторитет, то я могу вам порекомендовать развестись с вашей женой и жениться на Герое Советского Союза товарище Гризодубовой[31] или Расковой[32]. Я могу познакомить! – с этими словами она вышла из кабинета главного режиссера театра.

У входа в театр стояла черная «эмка»[33] с водителем за ру-лем. Галина распахнула водительскую дверь и попросила:

– Женечка, пересядь, пожалуйста! Я поведу.

Сев за руль, она уточнила у Женечки, поместившегося рядом:

– Включаю! Педаль до отказа, потом отжимаю сцепление и ручку сюда. Так?

– Точно так, Галина Васильевна, – подтвердил шофер.

«Эмка» дернулась и поехала по улице, виляя в осенних лужах и распугивая пешеходов. Саша Русаков посмотрел вслед отъехавшей автомашине и безотчетно пошел вслед за нею по улице.

* * *

Самолет Коврова вынырнул из-за облаков и пошел на посадку, на заснеженный уже аэродром. Механики в полушубках приставили к кабине лесенку, Ковров откинул фонарь[34] кабины, спросил у забравшегося к нему механика:

– Что произошло за период моего отсутствия на земле?

– Ничего не произошло за время вашего отсутствия, Анатолий Иванович, – доложил механик. – А у вас чего произошло? Чего там маслом воняет?

– А у нас движок греется, – доложил, вылезая из кабины, Ковров. – Греется и греется, зараза!

– Будем смотреть, – пообещал механик.

– Смотрите, – спрыгивая с лесенки в снег, согласился Ковров, – а то у нас весь испытательный цикл коту под хвост пойдет! Сроки-то поджимают! – не то спросил, не то подытожил он, обращаясь к инженерам, скопившимся вокруг самолета.

– Поджимают! – горестно согласился один из инженеров. – Еще как поджимают! – и он сжал свое горло, показывая, как поджимают