Атака мертвецов - Тимур Максютов

И тут очнулся пулемёт.

Выше, шагах в пятидесяти. Бил в упор; Калинин взмахнул своей тряпкой, будто прощаясь, и рухнул ничком. Пули рвали всех без разбору: мёртвые вздрагивали, словно живые, а живые становились мёртвыми.

Андрея ударило в плечо: ещё повезло, едва успел упасть на четвереньки и в таком неприглядном виде доковылять до изгиба траншеи, прячась от огня.

– Вот чёртова тарахтелка, – бормотал Краснов, – стрекочет и стрекочет, будто у него там патронный завод. Ваше благородие, кровь у вас. Эй, санитара сюда, ротный ранен!

Ярилов поморщился: правая рука не слушалась, рукав кителя побурел, напитался горячим.

– Засранцы. Погон оторвался.

– Это хорошо, это славная примета, – торопился Краснов, – значить, повышение вам выйдет, ваше благородие. Штабс-капитан будете, четыре звёздочки, больше ни у кого нету, хе-хе. Да где там санитар ползёт, а? Жопой в траншее застрял? Вот выйдем из боя – я ему, толстомясому, порцию-то урежу.

– Плюнь ты на санитара, Краснов. Пулемёт сбить требуется. Пока он цел – ни нам головы не поднять, ни полку двинуться.

– Ага. Оно конечно. Чем сбить-то? Пальца не высунуть, так шпарит, зараза. Что моя зазноба в Уссурийске: сыпет – не заткнуть.

– Ручная бомба у кого? У Потапа?

– Точно!

Унтер крикнул:

– Передайте по цепи: Потапа сюда.

Здоровенный стрелок пробрался, ругаясь:

– Чёртовы макаки, справный окоп вырыть не могут. Узко, едва пролез.

– Слушай, Потап, – поручик поморщился, тронув плечо, – бомбочка всего одна, так что уж постарайся. Подползёшь шагов на двадцать – только тогда, чтобы наверняка. И помни: должна головой воткнуться, боком не сработает.

– Дык учили, – развёл широченные ладони здоровяк, – система Лишина, хыкрыстеристики и недостатки. Помним.

– Давай.

Потап отдал винтовку унтеру. Подумал, снял скатку и бандольер с подсумками. Объяснил:

– Ловчее кидать будет, не помешает амуниция.

Надел колпак на гранату, повернул до щелчка, ухватился за деревянную рукоять, перевалился через бруствер.

Полз неторопливо, как белый медведь к полынье. Пулемёт ожил, когда оставалось шагов тридцать.

– Чёрт, – выругался Краснов, – чуток не успел.

Потап вздрогнул от ударившей пули. Пыхтя, встал на колени. Потом – во весь рост.

Пулемёт вдруг осёкся, будто испугался. А может, кончилась лента.

Потап размахнулся, как в деревенской драке – широко, со вкусом. Граната полетела по крутой дуге, угодила в щит – жёлтая вспышка ударила в глаза, бабахнуло; завизжали осколки, вырезая пулемётный расчёт.

Потап так и остался лежать, скалясь в мёртвой улыбке.

* * *

– Идут. Много, что твоя саранча.

– Краснов, передай по цепи: целик нуль, стрелять по команде.

Ярилова перевязали, но чувствовал себя скверно: кровопотеря велика. Подозвал ординарца:

– Дуй к подполковнику.

– Ваше благородие, а записка?

– Не видишь – писалка вся вышла. Без руки я, бестолочь. На словах скажи: японцев до тысячи штыков, не удержим позицию, нужна подмога. Давай, живо.

– Так точно, вашбродь.

Андрей смотрел, как ординарец бежит вниз по склону зигзагами, словно заяц от гончих. Проводил взглядом до зарослей и отвернулся.

Не видел, как ординарца настигла шальная пуля, сбила с ног: кувыркнулся и замер.

Густые цепи накатывались, словно волны в Канагаве: тёмно-синие мундиры, мелькающие белой пеной гетры; жёлтые околыши, будто солнечные зайчики на гребнях. Убитые оставались бесформенными кучками, но вал катил вниз – неудержимо, как цунами.

Залп, залп, ещё залп; прореженная цепь уплотнялась, заполняла промежутки: так вода мгновенно затягивает воронки взрывов.

Рота уже не слышала приказов, распалась на отдельные куски – где ещё стреляли, а где уже встречали в штыки достигших траншеи японцев…

Ярилов неловко вырвал левой рукой наган из кобуры. В глазах всё плыло. На бруствере вздыбилась тень. Выстрелил: тёмно-синий силуэт исчез, на его месте выросли три.

Слева и справа хрипела и выла рукопашная: хруст, скрежет, крик. Поручик несколько раз щёлкнул курком вхолостую: опустел барабан. Неловко пытался выдернуть шашку левой рукой.

Не успел.

Японцы навалились, каждый норовил дотянуться штыком, услышать треск рёбер русского офицера – чтобы заглушить ужас, забыть жуть этой смертельной атаки.

Перед глазами бежал по солнечному огороду, отмахиваясь от пчёл, шестилетний Николенька и кричал:

– Братик, Андрюша, как же так?

* * *

– Как же так?

Я комкал бланк телеграммы, и казённые слова расплывались, распадались на буквы; буквы норовили уползти, скрыться в дымке моих слёз.

Как же так, братик? Мы едва обрели друг друга; мы шли к этому долгих четырнадцать лет; и вот, когда до нашего объятия осталось мгновение – ты не дошёл.

Остался там, в чужом окопе, в чужой земле; чужая сталь разорвала твоё сердце, полное любви.

Подмога не пришла. Я не успел, брат; я никогда не прощу себе.

Никогда.