Любовь Советского Союза - Сергей Снежкин

У кованых ворот монастыря-роддома Галину и ребенка встречали тетушки, мама, Таисия, Костецкий, Павел Шпигель. В отдалении с букетом цветов стоял улыбчивый начальник главного управления театров Кононыхин Николай Николаевич.

– Мы вот вам машину, Галина Васильевна! – он показал на свою «эмку».

– Ну вы даете! – изумился Костецкий, брезгливо взглянув на автомобиль.

– Что? Что не так? – обеспокоился начальник.

– Вы бы еще грузовик прислали! – снисходительно объяснил Костецкий. – Галина со мной поедет. А с вами тетушки. Ну, дай наследника посмотреть, – обратился он к молодой матери.

Подурневшая, страшно уставшая Галина передала ему кулек с младенцем.

– Похож! – обрадовался Костецкий, всматриваясь в сморщенное личико младенца. – Похож? – призвал он на помощь Таисию.

Таисия, в свою очередь изучив мальчика, согласилась:

– Галька, вылитый ты!

– Вылитый Толя! – не согласился с нею Костецкий. – Ты посмотри внимательней! Глаза-то Толины!

– Глаза Галины, – не согласилась Таисия, – нос Толин.

– Садитесь в машину, – распорядилась Клавдия Михайловна, – ребенка застудите.

– Ты кормилицу нашла? – обратилась к матери Галина.

– Нет, – спокойно ответила мать, – и не искала.

– Почему? – зло спросила Галина.

– Ты должна кормить ребенка сама, – твердо сказала мать.

– Я не буду кормить, – так же твердо ответила Галина.

– Как так? Ты мать, – насмешливо напомнила мать.

– Ты тоже, – ответила Галина, – однако меня ты не кормила!

– Тогда было другое время. Мне дали место в Москве. Я не могла быть с тобою, – так же спокойно выговаривала дочери Клавдия Михайловна. – У тебя все есть… и место в театре, и дом! Ты должна кормить его сама.

– Мне кажется… – вдруг задумалась Галина, – что чем хуже я буду выглядеть, тем лучше ты будешь себя чувствовать. Нет?

– Это у тебя послеродовые осложнения, – поставила диагноз Клавдия Михайловна. – Это случается с натурами неустойчивыми. Надо ехать. Люди ждут. Неудобно, – кивнула Клавдия на Галиных друзей, ожидавших у ковровского «Крайслера».

Она пошла к автомобилю, взяла из рук Костецкого ребенка, поправила сбившийся на лоб кружевной чепчик.

Галина внимательно наблюдала за нею. Младенец плакал.

* * *

– Не берет соску! – чуть не плача, доложила вошедшая в комнату тетя Наташа, демонстрируя полный рожок[45].

– Попробуйте еще! – приказала Галина. – Может, остыло.

– По градуснику греем! – огрызнулась тетя. – Все как доктор прописал! В точном соответствии!

Галя курила, стоя у окна.

– Галька, не кури! – попросила Таисия. – Молоко горьким будет!

– Я не буду его кормить! – повернулась к ней Галина. – Я не хочу, чтобы у меня грудь до пупа болталась! Я актриса!

– Овчарка ты, а не актриса! – пробормотала, уходя, тетя Наташа.

– Ну почему она не нашла кормилицу?! – закричала Галина. – Почему? Почему она мстит мне всю жизнь? Что я ей сделала?

– Она как лучше хотела, – робко вступилась за Клавдию Таисия. – Лучше покормить… – посоветовала она подруге, – для здоровья твоего лучше.

– О каком здоровье ты говоришь? – начала было Галина.

Но в это время ребенок перестал кричать.

Галина прислушалась, непонимающе взглянула на подругу, которая медленно поднялась со стула, затушила папиросу и ринулась в комнату.

Тетя Наташа совала в рот младенцу сосок своей огромной пустой груди.

И Галина сдалась. Она расстегнула халат, приготовленной влажной салфеткой обтерла грудь, и через мгновение первенец, закрыв глаза, жадно сосал мамино молоко. Покой и умиротворение воцарились в комнате…

Галина кормила, устало глядя на ребенка. Таисия и обе тетушки наблюдали за этой картиной, готовые в любой момент прийти на помощь.

Здание Наркомата[46] авиации и авиационной промышленности было огромным и свежевыстроенным. В необъятном даже взгляду вестибюле Галину встретил Костецкий. Миновав многочисленную охрану, он повел ее по монументальной лестнице, украшенной беломраморными статуями летчиков в унтах и очкастых шлемах, бессмысленно глядящих ввысь.

– Что случилось? – тревожно спросила Галина.

– Это… Демьяныч, в общем, расскажет, – невнятно объяснил Костецкий. – Ты не волнуйся, Галя! Ничего страшного не случилось. Так… информация…

Они вошли в бесконечный коридор, по которому сновали серьезные военные с папками, замкнутыми сургучными печатями. Костецкий открыл дверь. В кабинете навстречу Галине встал из-за заваленного папками стола Демьяныч, молча пожал руку, показал стул, на который следовало садиться.

Галина села.

– Что случилось?

Сзади раздался оглушительный треск. Галина обернулась.

У стены, за пишущей машинкой, сидел стенографист – молоденький лейтенант. Он спокойно смотрел на нее, ожидая следующих слов.

– Мы обнаружили его, – ответил Демьяныч.

Лейтенант отстучал его слова на машинке. Галина опять обернулась к нему.

– Кого? – спросила она.

Лейтенант ответил мгновенной дробью.

– Он все время так будет? – спросила сопровождаемая стуком машинки Галина.

– Наркомат, – серьезно пояснил Демьяныч, – все под протокол.

– Он все будет записывать? – уточнила Галина.

Лейтенант стучал теперь, не переставая. Демьяныч кивнул.

– Я люблю таких мужчин, как Демьяныч, – произнесла Галина.

Лейтенант записал.

– Это не пиши! – опоздал Демьяныч. – Ладно, – смирился он, – обнаружили мы его… который письмо написал.

– Кто? – глухо спросила Галя.

– Актер Русаков, – невнятно ответил Демьяныч.

– Кто? – не поверила Галя.

– Русаков, – повторил Демьяныч. – Александр. Актер вашего театра.

– Что он написал?

– Тебе лучше этого не знать, – твердо ответил Демьяныч.

– Что он написал? – повторила Галина.

– Показания Русакова по письму в деле. Разглашать не имею права, – сухо ответил Демьяныч.

– Гадости он написал, – не выдержал Костецкий, – и гнусности! Что ты с Косыревым была, еще с кем-то. Что от Косырева детей имеешь, которых в приют сдала… вот что он написал.

– Где он?

– В тюрьме, – с облегчением ответил Демьяныч.

– Что с ним будет?

– Что суд даст, то и будет, – ответил начальник первого отдела.

Галина замолчала. Терпеливо ждал лейтенант-стенографист. Костецкий на всякий случай налил из графина воды и протянул стакан Галине.

Она не взяла.

– Его можно выпустить?

– Зачем? – изумился Демьяныч.

– Толю не вернешь. Мне его, дурака, жизнь не нужна, – ответила Галина.

– Он не дурак, он сволочь, – не согласился с нею Демьяныч, – и отпускать его никто не будет – он военного летчика убил!

– Зачем он это сделал? – с надеждой спросила Галина.

– Сволочь, – твердо ответил Демьяныч.

– Зависть, – предположил Костецкий.

Стенографист напечатал.

На набережной, напротив наркомата, Галина заплакала. Костецкий молча обнял ее.

– Зачем ты сказал мне об этом? – укоряла полярного летчика вдова его друга. – Как я буду жить теперь, как приду в театр?

Костецкий молчал.

– Его расстреляют? – вдруг сообразила Галина. – Я не хочу! Я не хочу, чтоб он умер, чтоб на мне был еще и этот груз! Мне не выжить тогда!

– Я поговорю с кем надо, – сказал Костецкий.

– Обещаешь? – обняла его Галина.

Костецкий кивнул:

– Даю слово.

Галина поцеловала его.

Костецкий смотрел, как, касаясь рукой гранитного парапета, шла по набережной вдова его единственного друга, ненавидяще посмотрел на Москву-реку, по которой физкультурники дружно вспарывали веслами байдарок мутную речную воду, и пошел обратно, в наркомат, выполнять данное слово.

Галина шла в театр.

На фронтоне «АРСа» рабочие растягивали холст с плакатом фильма «Девушка с характером». Прямо под ее улыбающимся лицом красовалась свежая надпись: «Повторные просмотры по просьбам зрителей».

На сцене шла репетиция «Сирано». Сегодня разводили мизансцены. Тогда, в советском театре, властвовала система Станиславского, потому все было строго научно, с соблюдением всех необходимых для системы формальностей. Помощник режиссера сверился со своим экземпляром, где в чертеже мизансцены все движения актеров обозначились стрелочками, крестиками и кружочками.

– Таисия, ты выходишь точно на реплике Рагно: «Не обижай стрекоз божественных моих, ничтожный муравей!», доходишь до конца лестницы…

Таисия пошла по указанному маршруту, сверяясь со своим экземпляром режиссерской экспликации.

– Так! – помощник режиссера углубился в изучение своих записей.

– Теперь первый повар… нет! Просто повар… подождите! – он опять попытался разобраться в записях. – Правильно… первый повар выходит из правой кулисы и идет к столу…

«Первый повар» вышел из правой кулисы, подошел к столу и произнес: Нуга!

– Правильно! – одобрил помощник режиссера. – Теперь второй повар по тому же маршруту, за ним третий и четвертый.

Пошел «второй повар», подошел к столу:

– Павлин! – объявил он.

– Компот! – прокричал «третий повар».

«Четвертому» не дала сказать Таисия.

– У меня записано, что в это время я должна сидеть за столом вместе с Рагно, – сообщила она.

– Где это записано? – возмутился помощник.

– В экземпляре. – Таисия вышла на авансцену и протянула помощнику