Краденый город - Юлия Яковлева

И умолкла. Она вдруг вспомнила портрет, который видела дома у одной девчонки, у Коти. «Это твоя бабушка?» – спросила Таня про даму с портрета. – «Понятия не имею… Буржуйка какая-то». А диван был один и тот же в комнате и на портрете.

И что, там тоже прогнали буржуев и разделили все по справедливости?

– …Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

– При буржуях было всякое, – важно объяснил Шурка.

– Например, лестница, – сказала Таня.

– А что с ней не так?

– Не знаю.

Лестница в парадной была широкая. На мраморных ступенях торчали бронзовые шашечки, по одной с краю, а между ними бронзовый прут – для ковра. Но ковра теперь не было. Лестница была грязной и пахла сыростью и мочой. Грязной – и мраморной. Вонючей – и просторной. С пышной лепниной на высоких, давно не штукатуренных потолках.

Танина мысль опять перескочила, как игла на патефонной пластинке.

– …Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять… – считала Таня одними губами. – Шурка, а если Ленинград назывался раньше иначе, значит, и улицы в нем назывались по-другому? Не по-советски?

– Ясное дело.

Значит, и улица Миллионная тоже. Она в Ленинграде была! Была – и одновременно ее не было.

Эта одновременность представлялась Тане двумя стеклянными шарами, вложенными друг в друга. Они медленно вращались, от этого кружилась голова. Тане казалось: еще одно усилие – и кусочки мозаики сложатся, она все поймет. Но от слабости она никак не могла сделать это усилие. Шары опять повернулись друг в друге. Она схватилась руками за подоконник.

– Ты чего считать перестала? – толкнул сестру в бок Шурка.

Таня посмотрела на него словно издалека.

– Не знаю, Шурка, – ответила она. – Я не знаю, что все это значит. Но мне кажется, происходит что-то нехорошее.

– Ха! – сказал Шурка. – Молодец, сделала открытие. Я тебе даже скажу, как это нехорошее называется: война!

Таня уставилась на него и смотрела так долго, что Шурка успел бы пересчитать веснушки на ее худеньком лице, а потом и коричневые крапинки в глазах.

– Не знаю, – только и повторила она.

И Шурке почему-то стало жутко. Чтобы прогнать молчание, он побыстрее вывинтил рычаг радио. Из черной тарелки загремело.

Танина рука взвилась, крутанула. Музыка оборвалась.

– Ты чего?

– А ты чего?

– Может, там последние известия.

– Последние враки, ты хотел сказать.

Шурка от этих слов просто взял себя обеими руками за щеки.

Таня смотрела в угол. Колупала пальцем желтую махристую газету под отставшими обоями.

– Враки и есть. Только и рассказывают, как нам вот-вот станет хорошо, а нам почему-то все хуже и хуже.

– Таня, ты какие-то ужасные вещи говоришь, – оторопел Шурка. – Я их даже не понимаю.

Таня пожала плечами, потом резко отодрала клочок газеты и принялась катать из него шарик.

– Я сама не понимаю, Шурка, – честно призналась она. – Знаешь, мне иногда кажется, что если я хоть раз нормально поем – полную тарелку настоящего горячего супа с ножкой, или блинчики, или хотя бы обычную кашу с маслом и сахаром, – я все сразу пойму.

Она расправила клочок газеты, который теребила в руках. Вчиталась.

– Что там?

– Я уже вообще ничего не понимаю. Как будто они все нарочно сговорились, чтобы я ничего не понимала!

И Таня показала Шурке – словно в подтверждение своих слов – обрывающиеся строчки: «Перуинъ… Для рощенiя волосъ… апрѣля 1909 года».