Молот шотландцев - Виктория Холт

она была очень хорошенькой. Она была темноволосой, что казалось уместным, раз уж она родилась в такой стране, и унаследовала кастильскую внешность матери, а не черты Плантагенетов. Ее называли Джоанной Акрской, и ей это нравилось. Это ставило ее особняком. Она постоянно оказывалась в центре какой-нибудь бури в детской, и это ей тоже нравилось. Ей нужно было привлекать к себе внимание, ведь ее сестра Элеонора была особой очень важной, и после безраздельного царствования в кастильской детской она должна была заставить считаться с собой и дома.

Многого ей не хватало — более теплого климата, обожания бабушки, ощущения, что она — самый центр их жизни. Но, как ни странно, в кругу семьи она была счастливее. Мать нежно любила ее и хотела загладить свою вину за то, что оставила ее в Кастилии; отец гордился ею, но инстинктивно она знала, что его любимицей была ее старшая сестра, важная Элеонора; маленький Альфонсо считал ее чудесной. Ее предупредили, чтобы она была с ним осторожна, не толкала его и не обращалась с ним грубо, потому что он был хрупкого здоровья. Маргарита была еще совсем дитя — на два года младше даже Альфонсо, так что она не имела большого значения, а что до младенца Марии, то она была слишком мала, чтобы вообще иметь какое-либо значение.

Она, Джоанна, была взрослой не по годам. Она родилась с неким врожденным знанием, говорила прислуга.

— Можете не сомневаться, с этой девицей еще нахлебаешься горя, когда она подрастет, — говорили они.

Она слышала это, и ей нравилось думать, что это правда. Ей нравилось, как они кивали головами и поджимали уголки губ, когда говорили это.

Иногда ее старшая сестра Элеонора снисходила до разговора. Они говорили о замужестве, ибо обе были помолвлены.

Бедняжка Мария никогда не выйдет замуж. Она уйдет в монастырь. Откуда они это знают, спросила Джоанна. Мария ведь еще младенец. Что она понимает в монастырях? Так сказала королева-бабушка. Это чтобы угодить Господу, который дал их матери столько детей, что не выжили, и двое из них — мальчики. Альфонсо тоже слаб, и, по мнению Элеоноры, он никогда не станет королем, потому что просто не доживет до этого возраста.

Все это было очень интересно.

Она, Джоанна, была помолвлена с неким Гартманом, что звучало интригующе. Она размышляла о нем. Он был немцем и должен был стать королем, так что она будет королевой Джоанной. Весьма приятная перспектива.

Элеонора сказала ей, что ее жених — Альфонсо, будущий король Арагона.

— Значит, ты тоже будешь королевой, — сказала Джоанна.

— Я так хочу быть королевой, — ответила ее сестра.

— Ты уже взрослая, — заметила Джоанна, — тебе пора бы уже ею стать.

— Мне придется ждать смерти отца Альфонсо, так же как тебе придется ждать смерти отца Гартмана.

— Но ведь женятся и до того, как становятся королями и королевами, правда? Ты, должно быть, очень старая.

— Мне пятнадцать, — сказала Элеоонора.

Джоанна сочувственно покачала головой.

— Это очень, очень много.

— Что за глупости! Это не много. Я поеду в Арагон, когда… буду готова.

— Но, — упорствовала Джоанна, которая никогда не оставляла тему, пока не докапывалась до сути, — ты уже достаточно взрослая. Почему ты не выходишь замуж сейчас?

Элеонора загадочно улыбнулась.

— Потому что, глупенькая сестренка, я не думаю, что наш отец этого желает.

Джоанна с большим уважением посмотрела на сестру. Тайна. С тех пор как она приехала в Англию, она то и дело начинала понимать, что знает далеко не все.

***

Все словно шло по одному и тому же кругу. Королева лежала в Вудстоке, молясь о мальчике.

Она была достаточно плодовита. Казалось, едва заканчивалась одна беременность с ее неизбежным разочарованием, как тут же начиналась другая.

Она сама захотела приехать в Вудсток. Ей пришло в голову, что смена места для родов может принести удачу. Она никогда не рожала в Вудстоке и попросила Эдуарда, не может ли она отправиться туда на последние недели ожидания, и он, будучи снисходительным мужем, был готов потакать ее прихотям.

Ей полюбилось здешнее умиротворение. Она гуляла по лесу со своей дочерью Элеонорой и юной Джоанной, а их служанки следовали чуть поодаль. Деревья были так прекрасны, ибо стоял май — самый красивый из месяцев. Ей очень хотелось, чтобы Джоанна полюбила английскую природу, столь не похожую на кастильскую, и она с большим удовольствием указывала на почки и цветы боярышника и фруктовых деревьев, которые в это время года были усыпаны цветом. Она слушала пение птиц и пыталась научить Джоанну узнавать птицу по ее голосу.

Джоанне нравилось быть в центре внимания на этих уроках и поражать мать быстротой, с которой она все усваивала.

«Дитя любит похвалу», — с некоторой тревогой подумала королева. Это правда, что ее дорогая матушка в избытке своего одиночества слишком много возилась с Джоанной и внушила ей уверенность в собственной значимости.

Принцесса Элеонора сплела венок из маргариток и повесила его матери на шею. Как же заботлива ее старшая дочь. Она всегда нервничала, когда мать ждала ребенка. По сути, она, казалось, узнавала о беременности еще до того, как ей сообщали. Дорогие дети, какое они для нее утешение! Она могла смотреть на эти два сияющих здоровых лица и утешаться. Если ей не суждено родить здорового мальчика, то хоть прекрасных девочек у нее в избытке.

Так они и гуляли по лесу, и всегда находились те, кто убеждал ее не утомляться. Но в тишине Вудстока она не утомлялась. Другое место могло принести иную удачу.

Леди Эделина сказала:

— Вам не следует терзаться, миледи. Лучше позволить событиям идти своим чередом.

Какой мудрой женщиной была Эделина. Было большим утешением знать, что она так близка к Джоанне. Когда дитя отправится в Германию, чтобы выйти замуж за Гартмана, она будет умолять Эдуарда отпустить с ней и Эделину.

Конечно, ей скоро предстояло уехать. Ее будущий свекор этого хотел. Но Эдуард говорил, что она слишком юна. Что же до Элеоноры, то он постоянно чинил препятствия ее отъезду в Арагон.

— Нет, нет, — часто говорил он, — пусть сначала подрастут. Они же еще дети.

Правда была в том, что он хотел удержать их при себе. Он был любящим отцом — и, как ни странно, хотя он жаждал сына, любил он именно дочерей.

«О, если бы я только могла подарить ему сына!» — думала она.

Лежа