Девочка с косичками - Вильма Гелдоф

– Ты кто такая? Зачем пришла? – Трюс невозмутимо смотрит ей в глаза.

Девушка отвечает ей таким ледяным взглядом, что у меня мурашки по рукам пробегают. Из смущенно краснеющей девчушки со вздернутыми плечами она вдруг превращается в хладнокровную взрослую женщину.

Никто из нас не шелохнется. Я держу правую руку в кармане платья. Там, под белым фартуком, лежит мой маленький маузер. Не потому, что он в любой день может пригодиться, а потому, что я не знаю, где еще его спрятать. Пистолет стал частью моего тела. Я снимаю его с предохранителя. Если девка из СД, придется ее прикончить. Рука неподвижно покоится на маузере, но внутри я вся дрожу. Трюс тоже держит руку в кармане платья. А наша гостья, вижу, – в кармане пиджака. Другую руку она сжала в кулак.

В коридоре раздаются мужские голоса. Что именно говорят, не разобрать, но это явно немцы. Тяжелые шаги – солдаты, пришедшие навестить раненых товарищей? Или же… они заодно с ней? Шаги затихают у нашей двери. Я цепенею. По лбу градом катится пот. В коридоре немцы, перед нами девушка с рукой в кармане, моя рука на пистолете…

Стук, дверь открывается.

Через порог переступает человек в серо-зеленой форме с черным воротником – кажется, унтер-офицер, – смотрит воспросительно.

– Können Sie mir bitte sagen wo das Zimmer von Hauptmann Schmidt ist?[42]

– Номер сорок четыре, – по-голландски отвечает Трюс и указывает направо.

– Danke schön, Fräulein[43].

Он закрывает дверь. Шаги удаляются, снова воцаряется тишина.

– Я за вами приехала, – говорит девушка.

Выговор у нее идеальный, как у королевы. Ее рука зарывается глубже в карман. Ну все, конец, думаю я. В коридоре позвякивает тележка с едой. В кабинет просачивается тошнотворный запах вареной цветной капусты.

Рука девушки выскальзывает из кармана. Надо ее устранить. Немедленно. Так ведь, Трюс? Не колебаться. Доля секунды – и будет поздно. Мой палец на спуске, я напрягаю его, готовая выстрелить, прямо через одежду. Трюс, конечно, сжимает бутылек с хлороформом.

Тут девушка говорит:

– Меня Франс прислал.

И я не стреляю. Жду. Жду ее рассказа.

– Франс? Какой еще Франс? – затаив дыхание, спрашивает Трюс.

Тишина становится невыносимой. По моему лбу струится холодный пот.

Наконец девушка полностью вынимает руку из кармана. Стреляй же, говорю я себе, но не делаю этого. Не стреляет и девушка. В ее тонкой гладкой руке – не пистолет, а всего лишь аккуратно сложенная записка.

Трюс читает ее и вдруг издает какой-то странный звук. Икает! На меня вдруг нападает смех. На лице девушки – будто внезапно помолодевшем – возникает полуулыбка.

– Два литра молока, две буханки хлеба! – восклицает Трюс.

– Чего? – Я вырываю у нее записку и узнаю угловатый почерк Франса.

Зашифрованное послание! Четные числа – хорошие новости для нас с Трюс.

Мы все разражаемся хохотом. Визжим от смеха. По щекам текут слезы. Наверное, от напряжения. И от радости. Мы ревем и смеемся так громко, что в дверь заглядывает директриса. Я вытираю пот со лба и кричу, прямо сквозь хохот и слезы:

– У нас все отлично!

Франс просит нас вернуться, рассказывает Ханни – так ее зовут. Мы снова нужны в Харлеме. Мы едем домой!

– Ну и ну! – говорю. – А ведь я чуть тебя не пристрелила.

Трюс кивает.

– Повезло тебе.

– Да, репутация у вас грозная, – говорит девушка. – Но я должна была убедиться, что вы – это вы.

Трюс улыбается, и я подражаю ей. Не думаю, что Ханни имела в виду что-то плохое. Но у нас, оказывается, есть «репутация» – что бы это ни значило.

Трюс показывает бутылек с хлороформом.

– Я тебя чуть не усыпила.

– Стоило нам отлучиться – совсем ненадолго, – как они тут же подыскали другую девчонку!

Я смеюсь, хотя в душе мне ужасно жаль, что мы больше не единственные девушки в группе. К тому же… Она, конечно, милая, эта Ханни Схафт (так она назвалась), но уж больно благовоспитанная! Разве ей по силам делать то, что делаем мы? Да и известно ли ей вообще, чем мы занимаемся?

21

Крути педали. Не останавливайся. Подальше отсюда! Быстрее!

Все два долгих месяца в Энсхеде я грезила о нашей встрече с Петером. Каждый вечер перед сном. Представляла это себе примерно так (только во всех подробностях): Петер обнимает меня, шепчет, как рад меня видеть, ласкает, целует. А мне все это приятно, и поцелуи тоже. Ведь так и должно быть. Ласки, поцелуи, нежный шепот. Только мы вдвоем. А потом – в тот пустой дом. Я пойду за Петером, буду повторять: «Любимый, мой любимый». Слова, которых еще ни разу не произносила.

Что ж, все случилось не так.

Крути педали. Не останавливайся.

Проезжая мимо харлемских домов, в которых я играла в детстве, я стараюсь смотреть прямо перед собой. Стараюсь не думать, что вот тут, на Ролландстрат, жила Эва де Леу. А там, чуть дальше, Ривка Коэн. Мои одноклассницы, которых здесь больше нет.

Крути педали. Не останавливайся.

Вдруг я замечаю, что по тротуару скачет птенец галки с подбитым крылом. Пытается взлететь, но не может оторваться от земли. Я прислоняю велосипед к уличному фонарю и осторожно подхожу к птице. Тут откуда ни возьмись – черный кот. Подкрадывается и бросается на птенца. Я топаю, кричу «кыш!», хлопаю в ладоши. Кот отпускает жертву. Но птенец остается неподвижно лежать рядом с промокшей после дождя газетой, как уличный мусор. Крылья бессмысленно раскинуты. Шейка сломана.

Я снова сажусь на велосипед. На углу улицы еще раз оборачиваюсь, но галчонка уже нет. Будто и не было.

Крути педали. Не останавливайся. Подальше, подальше от Петера. Быстрее!

Я въезжаю в центр по Брауэрсварт. Навстречу – две женщины на велосипедах. У одной цельнолитые шины, у другой – обрезанные автомобильные. Мой-то велик пока в порядке. Два месяца простоял под присмотром в Блумендале. Да, в Блумендале. Франсу удалось найти новую явку – на вилле одного старого почтенного господина. Каково же было мое облегчение!

Нашу группу не предали. Все живы-здоровы.

Бабушка Браха не проговорилась, во всяком случае, не проговорилась ненадежным людям.

Но сейчас мне не до того.

Я могу думать только о Петере. О его глазах, загоревшихся при виде меня, и о том, как он бросился ко мне (его отца в магазине не было, а младшие братья играли