Раскольники - Владислав Клевакин

уже не могли скрыть ее могущества. Стрельцы в лагере, расположившись кто на деревянных скамьях, а кто и просто сидя на траве, жарили на жарко пылающих во тьме кострах мясо и хлеб. Пустые глиняные кувшины из-под вина валялись тут же, неподалеку, на траве. Уже никто не обращал внимания на порядок в лагере. Уныние духа, поразившее стрельцов после очередного неудачного штурма мятежного монастыря, все отчетливее накладывало печать неудачи на всю экспедицию царского воеводы Ивана Мещеринова.

Чернецы, шведы и монастырские холопы вновь слишком удачно отстрелялись с массивных крепостных стен обители по атакующим рядам царских стрельцов. Пороховой заряд у монахов, как думал Мещеринов, не заканчивался. По интенсивности ответных выстрелов со стен иной раз казалось, что подвалы монастыря доверху забиты порохом и свинцом, да в таком количестве, что хоть все царское войско вооружай, от чернецов не убудет.

Монахи сумели разобрать шатры Никольской и Кожевенной башен, что теперь позволяло им держать под прицелом своих пищалей всю северную сторону монастыря.

С пушками, конечно, дело выходило не так хорошо. Никаноровских галаночек в монастыре было немного, чтобы прикрыть все стены монастыря, да это и не требовалось. Воевода Мещеринов хорошо помнил наказ царя перед тем, как убыть на Соловецкие острова. Сейчас, сидя в своей палатке, он тягостно и мучительно размышлял о путях Господних и о том, как ему эти самые пути обойти, и желательно самой краткой дорожкой. Но кратких дорожек в этой экспедиции не оказалось. Все дорожки ему приходится протаптывать самому, со своими стрельцами.

Была Соловецкая обитель русским форпостом на Севере, а стала прибежищем мятежа и непокорства монашеского. Черт дернул бывшего патриарха Никона церковные реформы учинять. Никон нареформировал, а теперь вот он, Иван Мещеринов, воевода царский, за ним эти щи доваривай.

– Хочешь каши, твое благородие? – предложил внезапно возникший из темноты полковой повар Фимка.

В руках он сжимал котел, из-под крышки которого шел ароматный пар.

– Только разварилась каша-то! – принялся нахваливать свое варево повар. – Я ее травами заморскими приправил, мяском сдобрил. В раю за такой кашей ангелы в очередь встанут.

Мещеринов бросил взгляд на повара. Тот и вправду, видимо, очень старался угодить воеводе с кашей. Взгляд его был умоляющий, но в то же время довольный. Знать, и вправду каша у него удалась. Мещеринов кивнул головой и указал на деревянный столик подле себя.

– Сюда ставь, – довольно буркнул воевода. – Хлеба-то хоть принес?

– Минуту, твое благородие! – взвизгнул повар и исчез в темноте.

Через минуту он явился, держа в руках обернутый полотенцем каравай, деревянную ложку и кувшин. Гордо водрузив это все на стол перед воеводой, он тихо исчез за спиной. Мещеринов открыл крышку чугунка. Тягучий аромат пряностей потянулся по палатке.

– Хороша твоя каша, Фимка, – рявкнул воевода.

Тягости похода на мгновение оставили его, предоставив возможность предаться наслаждению для живота. Отложив ложку, Мещеринов ухватился рукою за кувшин. Из-за спины выскочил повар, держа в руках пустой бокал для вина.

– Это что же ты, голубчик, все время, пока я ел, в палатке был?

Повар услужливо закивал головой.

– Ежели его благородию еще что-нибудь понадобится, так я тут.

Мещеринов с ухмылкой хмыкнул:

– Рассудительный ты, Фимка.

На лицо повара Фимки полезла благостная улыбка от похвалы столь знатного человека.

– Рад стараться, твое благородие! – пробубнил Фимка и поспешил тут же принять покорный и услужливый вид.

– А ежели ты такой рассудительный, Фимка, – рявкнул воевода. – То нет ли у тебя в башке приметы, как нам монастырь этот чертов одолеть?

На лицо Фимки легла печать уныния и беспомощности.

– Вот и я не знаю, – молвил, глядя на повара, Мещеринов. – А взять нам его, Фимка, надо обязательно, – продолжил воевода. – Иначе меня с домочадцами – в Сибирь, а тебя – на дыбу.

Слово «дыба» Мещеринов произнес особенно четко и разборчиво, чтобы дошло до самых печенок.

На глазах повара Фимки выступили слезы. Он тут же бросился на колени и слезно запричитал:

– Да как же это, твое благородие? За какие вины такие великие?

Мещеринов встал из-за стола.

– Каша твоя и правда мировая. Давно такой каши не ел.

Фимка приподнял голову.

– А про дыбу я тебе сказал затем, чтобы, когда жрать стрельцам готовишь, посматривал в сторону обители. Может, чего и насмотришь.

Фимка вскочил на ноги. На его лице были размазаны слезы вперемешку с сажей от котла.

– Ты сопли-то подотри, – усмехнулся воевода. – Авось пронесет всех.

Фимка радостно скривил губы.

– Воевода! – Из лагеря донесся протяжный зов.

К палатке Мещеринова спешил старшина Степан. Воевода довольно потянулся, расправляя руки.

– Чего у тебя? – буркнул он.

Степан остановился отдышаться.

– Чего запыхался так? – спросил воевода.

– Там это! – Старшина ткнул рукой в сторону монастыря.

– Ну же, рожай скорее! – Мещеринов оскалился.

– Монахи из монастыря то ли сбегли, то ли выпроводили их! – запинаясь в словах, выговорил старшина.

– Это как такое может быть? – удивился воевода.

– А черт его знает как, твое благородие. – Старшина пожал плечами. – Дозор наш, тихо крадучись, шел вдоль стен, вдруг видит, у святых ворот тени стоят. Стоят, не шевелятся, словно призраки.

– Ну, дальше! – поторопил старшину воевода.

– А чего дальше? – отдышавшись, ухмыльнулся Степан. – Дальше наши их под белы рученьки – и в лагерь.

Мещеринов оторопел.

– Здесь они?

Старшина кивнул.

– А ну веди всех ко мне.

Воевода приосанился. Поправил ремень, на котором висели широкие ножны с кинжалом, и подмигнул стряпчему.

– Вот и на нашей улице праздник, Фимка.

Стряпчий засуетился и заерзал на месте.

– Велишь подать вина, твое благородие?

Мещеринов махнул рукой:

– Тащи, изверг. По такому случаю можно.

Чернецов было двое, третий был белец. Двое были облачены в черные рясы, как и положено монахам. Белец же был одет в мирскую одежу. У чернецов на груди висели на веревке деревянные кресты, белец же кроме пояса, что подвязывал широкую льняную рубаху, больше ничего отличительного не имел.

– Сказывайте, кто такие? – не грубо, но строго спросил Мещеринов.

Монахи осторожно переглянулись.

– Я иеромонах Митрофан, – начал самый худой и высокий, – а он иеромонах Амвросий. – Митрофан указал на своего товарища ростом чуть ниже и плотнее телосложением.

– Ну а ты кто будешь? – Воевода ткнул пальцем в парня в широкой рубахе.

Парень отвесил низкий поклон и, озираясь, произнес:

– Иудка Иванов я. Живу при монастыре. Принимаю послушание. Выпер вот архимандрит Никанор вместе с братией.

Воевода довольно усмехнулся:

– Чего выпер-то архимандрит? Али каши монастырской ты много ешь?

Обвиненный в чревоугодии парень запираться не стал, а выдал все как на исповеди.

– Несогласные мы.

Мещеринов подошел ближе. Парень говорил хоть и громко, но как-то неуверенно, потому воевода решил,