Раскольники - Владислав Клевакин

Была в войске воеводы Мещеринова и одна настоящая осадная мортира. Привезли ее на Соловки еще в первую кампанию Волохова, но, так и не найдя применения, бросили возле пристани. Царь грозил, что сошлет Волохова воеводой в самое захолустье Русского царства, коли мортиру ту, что царь Алексей Михайлович привез с Ливонской войны, воевода бросил бесхозной на Соловецком острове.

Ртищев уговорил царя, что в новой экспедиции к мятежной обители следующий воевода обязательно употребит ее именно по назначению, а потому не стоит так государю гневаться.

Пушкари Мещеринова не стали себя утруждать установкой мортиры на деревянный лафет, который также с трудом пытались затащить на накат, а просто взяли и зарыли ее тут же, на накате, под углом, оставив снаружи только ствол и фитиль. Первый выстрел с грохотом снес один из зубцов на стене, покалечив и убив осыпавшейся кирпичной крошкой несколько монахов. Однако, когда посчитали запасы пороха и сколько нужно для следующего выстрела, Мещеринов дал пушкарям отбой.

Мортира очень понравилась Ртищеву, особенно тот урон, что орудие наносило монастырю, но ее прожорливость заставила отложить следующий выстрел, пока с материка не прибудут новые корабли.

– Сам лично распоряжусь, чтобы порох, что в наличии есть, тебе, Иван, собрали и доставили из Москвы! – уверял Федор Ртищев воеводу Мещеринова.

Монахи, словно не желая упускать возможность поквитаться с московским гостем за гибель и ранения братии, единым залпом пальнули из пищалей со стены. Вслед за монашескими пищалями тихо пропела и никаноровская галаночка. Ртищев и Мещеринов едва успели пригнуться, как десятки свинцовых пуль просвистели у них над головами. У самого ствола мортиры свистнуло ядро никаноровской пушки, проломив одному из пушкарей грудь и скинув его с наката, словно пушинку.

– Ловко стреляют, – с сожалением заметил Ртищев.

– Ну а как же не ловко, – пожал плечами Мещеринов. – Есть в монастыре шведы, огневого боя мастера знатные.

– Ох, Никанор, – покачал головой Ртишев. – Сам в ересь упал, так и шведов-еретиков в монастырь притащил.

Мещеринов ехидно хмыкнул.

– Шведы да англичане по Белому морю, словно у себя в хоромах, на шхунах своих шастают. А ты чего, Федор, думал, монастырь Соловецкий долго держится? С голоду не помирают монахи.

Ртищев задумался.

– Вот и я говорю, – резанул воевода. – Поморы здешние да шведы в монастырь тайно провизию возят.

– А ты окружил монастырь? – поинтересовался Ртищев.

Мещеринов кивнул:

– Давно уж дозоры вокруг обители расставил. Мышь не проскочит.

– Ну и не тревожься тогда. – Ртищев дружелюбно положил руку Мещеринову на плечо. – Пойдем, Иван. Мне на Москву собираться пора! – объявил царский посланник. – Что надо было, увидел. Царю все передам, ничего от государя не утаю. Про заботы твои ратные поведаю, что себя не жалеешь.

Мещеринов приложил руку к груди и склонил голову.

– Не спеши благодарности давать, Иван! – отрезал Ртищев. – Дело сделай, я за тебя слово замолвлю.

Бояре спустились с наката и пошли на монастырскую пристань.

– За гостеприимство, Иван, спасибо. Сам вижу, что крепка обитель Соловецкая. Мальчонку того, помора, из-под земли тебе достану. Обещаю! А ты попробуй фокус свой с Иудкой-послушником проверни. Нынче же отправь его обратно в обитель обученного. Скажи ему: Никанор стращать будет карами страшными. Не бойся, мол. Патриарх московский тебя после исповедует самолично. Думаю, сработает. Кому охота в геенне огненной вековать? – рассмеялся Ртищев. – Пойдешь на зимовку в Кемь, как ранее говорил, все пушки, весь порох в окрестностях собирай. Царь ждет, что к следующему лету падет монастырь Соловецкий, а все смутьяны будут наказаны.

Мещеринов согласно кивнул:

– Сам того хочу, Федор.

Ртищев обнял Мещеринова и направился к сходням. Позади него спешили стрельцы, затаскивая утварь царского посланника на палубу ладьи.

– И ветер тебе в помощь! – крикнул с пристани Мещеринов.

Ветер был северный, прохладный. Ртищев накинул шубу на плечи и встал у борта. На пристани выстроились строем стрельцы, провожая высокого гостя. Задрав к небу стволы пищалей, они приготовились сделать залп в воздух, но окрик воеводы поберечь порох остановил их церемонию. Ладья Ртищева, подняв парус, весело и уверенно заскользила по воде, выбивая из-под киля пенные буруны.

Иван Мещеринов окрикнул ротмистра, стоящего у пылающего костра и травящего со стрельцами очередные небылицы.

– Позови мне мальца послушника.

Ротмистр кивнул головой и махнул рукой кому-то из стрельцов у соседнего костра и палатки.

– Послушай меня, парень! – пробасил воевода. – Вернешься в монастырь, найдешь тайный ход, коли Ртищев не сыщет мальчишку-помора Макарку.

– Не поверит мне Никанор, – осклабился Иудка. – Шибко подозрительный стал.

Мещеринов долго смотрел в темную гладь моря, переводя взгляд с волн на послушника. Иудке даже стало не по себе от столь пристальных взглядов московского воеводы.

– Я на зимовку уйду в Кемь, монахов Митрофана и Амвросия с собой возьму, – продолжил разговор воевода. – А ты здесь в лесу до зимы оставайся. Припасов тебе оставлю на всю зиму. Стрельцы хижину построят. Как снегом остров укутает, иди к монастырю и стучись в ворота. Падай в ноги архимандриту и просись обратно. Говори, мол, бес попутал, владыка. Если пустит обратно, зря в монастыре не сиди. Ходи, высматривай и слушай, где тайный ход, мало ли кто обмолвится, а я весной, как лед сойдет, вернусь, ты мне и перескажешь.

Иудка помрачнел.

– Хороша задача, воевода. А коли не пустит Никанор обратно в монастырь?

Мещеринов задумался. И вправду, может и не поверить архимандрит послушнику. Коли ушел с монахами, то чего обратно приперся? Тут хитростью надо брать. Чай, у нас мозгов-то не меньше, чем у Никанора.

Воевода присел в кресло и ухватился за кружку с вином.

– Постой со мной пока здесь, – задумчиво произнес он.

Иудка сел на деревянную лавку.

Наконец воевода очнулся от своих мыслей и лукаво произнес:

– Ты вот что. Не пустит ежели, то пойдешь обратно к хижине. Припасов у тебя до моего возвращения хватит.

Иудка кивнул, соглашаясь. Мещеринов сделал паузу в разговоре.

– Слыхал я, послушник, такую басню. Не знаю, правда или нет. Римский император Генрих Четвертый три дня стоял на коленях в рясе у ворот дворца папы римского Григория Седьмого, вымаливая у того прощение. И был прощен император, принят обратно в лоно Римской церкви.

Иудка оживился:

– Простил, значит, папа римский императора?

– Простил, Иудка, принял и даже облобызал всего. Любовь Христова, она прощать учит, хоть и еретики они все римские! – Воевода замолчал. – Надежды мало для тебя, но попробовать нам нужно. Мешок золота, он сам себя не заработает.

Иудка улыбнулся:

– Не заработает, воевода.

На монастырской стене стояли две одинокие фигуры в черном.

– Уплыл царский посланник