Раскольники - Владислав Клевакин

Ртищев и Мещеринов оказались у палатки воеводы.

– Я тебе послание от царя привез, Иван! – резко отрезал Ртищев.

– Гневается государь? – осторожно поинтересовался воевода.

– Пока нет, – обнадежил Мещеринова царский посланец. – Государь понимает, сколь сложна твоя задача, но отступать не велел.

Мещеринов аж охнул от таких слов. Сидеть ему на Соловецком острове, пока обитель штурмом не возьмет.

– На вот! – Ртищев протянул воеводе свиток с царской печатью на сургуче. Потом прочтешь, а там и что далее делать, подумаешь. В таких делах я тебе не советчик. Ты ж у нас воевода. – Ртищев весело рассмеялся.

Мещеринову ничего не оставалось делать, как согласиться с царским посланцем. Отогнув полог, воевода пригласил гостя вовнутрь палатки.

Усадив гостя в свое кресло, пока повар Фимка суетился с угощением, Мещеринов развернул царский свиток. Первые строки сразу врезались ему в глаза. Врезались каленым железом и запахом жженой плоти.

Царь писал: «Ежели ты, Иван, без нашего дозволения снимешь осаду с монастыря, быть тебе мертву».

Воевода скрутил свиток и сунул в кафтан. Деваться некуда. Тут или обитель падет, или ты к ангелам воспаришь. Ну а коли крыльев у него за спиной отродясь не бывало, то и к ангелам воспарить ему не судьба. Стало быть, нужно брать монастырь любым способом. Хоть пушками все стены разнести. Мещеринов помрачнел.

– Ты чего, Иван? – ободрил его Ртищев, заметив, как лицо воеводы почернело от горя. – На зимовку-то дозволил царь ходить. Снизу там, в углу приписано.

Мещеринов молчал.

– Пойдешь на зимовку в Кемь, – продолжал Ртищев, – набирай зарядов пороховых больше. Пушки, что есть в тех местах, забирай. Царь на то разрешение дал. Бей по стенам монастырским, что есть зарядов.

Ртищев налил вина в кружку и передал ее Фимке со словами:

– На вон, передай воеводе, а то совсем с лица спал, а нам еще воевать надобно.

Мещеринов одним глотком осушил бокал с вином и передал обратно Фимке. Ртищев начал рыться в карманах.

– Тебе вон царь жалованье за работу прислал. – Ртищев положил на стол увесистый кожаный мешок. – Там деньги. И золото, и серебро есть. Ежели сочтешь нужным, кого из стрельцов одаришь. Там на все хватит. А вернешься в Москву, еще три таких от государя получишь.

Мещеринов сквозь зубы улыбнулся.

– Деньги, оно, конечно, хорошо, – процедил он. – Деньги никогда не помешают. Оправдать бы делами столь высокий подарок.

Ртищев нахмурился:

– Неужели до сих пор не приметил, где у этого орешка слабая сторона?

Мещеринов налил вино из кувшина в два бокала и прищурил один глаз.

– Есть у меня, Федя, заметка одна. Верная.

Ртищев ухватился руками за бокал и потянул его в свою сторону:

– Чем мне государя обрадовать?

– Рано радовать! – недовольно отрезал воевода. – Дело сделать надо сперва.

Он осушил бокал и громко стукнул им о стол.

– Есть в монастыре лаз потайной, – продолжил Мещеринов. – А где, пока не знаю.

Глаза у Ртищева округлились.

– Знает мальчонка один, Макаркой кличут, – добавил воевода. – Из здешних, поморских он.

Царский посланник присвистнул:

– Вот же как.

Мещеринов кивнул.

– Только, как осада началась, ушел он с отцом на материк. Скорее всего, в Кемь. Собираюсь за мальчонкой этим корабль со стрельцами в Кемь отправить.

Ртищев улыбнулся.

– Ты стрельцов-то не спеши отсылать на материк. Коли мальчонка местный, из поморов, я тебе его на обратном пути из-под земли вытащу.

Фимка притащил на стол жареную курицу и два кувшина клюквенного морса.

– Хорошо у вас тут, – довольно заметил Ртищев, расстегивая ворот рубашки. – Комары только, да мошкара злая.

– Ну так Север же… – Воевода пожал плечами. – Дозволь спросить, Федор? – осведомился Мещеринов. – Отчего щедрость такая?

Ртищев шлепнул ладонью комара, усевшегося ему на шею, и вдумчиво разъяснил:

– Одному государю служим, Иван. Его душевное спокойствие – наша общая забота. Его беда – наша беда.

Мещеринов согласился со словами Ртищева.

– То верно, Федор. Помощь и услугу твою принимаю. Жду возвращения ладьи с мальчонкой этим, Макаркой.

– Ну, это, Иван, не сегодня будет, – осадил воеводу царский посланник. – Может, и не сыщем мальчонки-то. Сгинет на просторах Московского царства. Русь, она теперь ой какая большая. – Ртищев показушно развел руки в стороны. – Потому пойдем, покажешь мне, а моими глазами царю, как у тебя здесь все устроено.

Ртищев и Мещеринов вышли из палатки. Северный день сиял холодными прозрачными небесами, которые лишь изредка прорезали тонкие невесомые облака, похожие на гусиные перышки.

У кучки стрельцов, сгрудившихся у полевой кухни, Ртищев заметил двух чернецов в темных рясах и парня в широкой рубахе.

– А это кто, Иван? – Ртищев указал на монахов, протягивающих стряпчему свои глиняные миски.

Мещеринов махнул рукой.

– Монахи из монастыря, вчера вышли. Утверждают, что мятежный архимандрит Никанор бунт учинил.

– Ну, так это нам и без них известно, – рассмеялся Ртищев. – Может, еще что говорили? – поинтересовался царский посланец.

– Говорили, – утвердительно заметил воевода. – Только не они, а вон тот парень в рубахе.

– Что говорил? – осведомился Ртищев.

– Тайн у меня от тебя нет, – задумчиво ответил воевода и повторил слова Ртищева об одном деле. – Про лаз тайный и про мальчонку Макарку я у того послушника Иудки Иванова справился. И подумал тут давеча накануне твоего приезда.

Ртищев задергался от нетерпения услышать, что же придумал в этот раз воевода. Мещеринов продолжил:

– Хочу послать этого Иудку обратно в монастырь с покаянием к архимандриту Никанору. Пускай поживет неделю в обители, а ночью ворота в монастыре стрельцам моим отопрет. В награду мешок монет дам и в Кирилло-Белозерскую лавру устрою. Помощником келаря. Всегда при жратве, и у братии монастырской почет.

Ртищев аж крякнул.

– Это ты ловко придумал, Иван. А ежели не поверят Никанор и Азария?

Мещеринов скривил лицо:

– Не поверит, так и черт с ним. Деваться-то некуда. Что с Иудкой этим архимандрит сделает, мне без надобности знать.

Ртищев охотно согласился.

– И имя у него соответствующее, – добавил воевода. – Пошли, Федор, к северной стене, – предложил он, ловко подхватив Ртищева за локоть.

Земляные накаты стрельцы и наемные работники насыпали почти вровень с бойницами западной стены, так, чтобы немногочисленные пушки могли бить почти прямой наводкой по стене. Копать пришлось слишком много. Западная и северная стены монастыря высотой были под пятнадцать аршин. В накатах рыли укрытие для пушек и укрепляли борта наката от осыпания земли длинными решетками из ивовых прутьев.

Мещеринов приказал ставить накаты основательно и надолго. Если ствол укрытого в накате орудия поднять на целую пядь, то ядра со свитом перелетали стену и падали прямо на центральный монастырский двор, убивая и калеча монахов, таскающих