Тысяча осеней Якоба де Зута - Дэвид Митчелл

— Законы. — После удара Якоба шар трепыхается в сетке лузы. — Законы, запрещающие дочери врача выходить замуж за иностранца?

— Не конституционные законы. Я говорю о настоящих законах: законах non si fa[48].

— Значит… госпожа Аибагава не посещает Ширандо?

— На самом деле, она внесена в реестр академии. Но я все время пытаюсь объяснить вам… — Маринус загоняет в лузу прицельный шар, но его биток не откатывается достаточно далеко назад. — Такие женщины, как она, не становятся дэдзимскими женами. Даже если бы она и решилась разделить вашу нежность, какими будут ее шансы на замужество после того, как ее облапает рыжеволосый дьявол? Если вы влюбились в нее понастоящему, выражайте свою привязанность, избегая ее.

«Он прав», — думает Якоб и спрашивает:

— Могу ли я сопроводить вас в Ширандо?

— Естественно, нет, — Маринус пытается загнать одним ударом биток и шар Якоба, но терпит неудачу.

«Есть границы и у этого неожиданного примирения», — понимает Якоб.

— Вы не ученый, — объясняет доктор. — И я вам не сводник.

— Разве ж это честно: ругать одних за то, что они бабники, курильщики и пьяницы, — Якоб загоняет в лузу биток Маринуса, — и в то же время отказывать в помощи тому, кто пытается самосовершенствоваться?

— Я не состою в Обществе улучшения общественных нравов. Наслаждаюсь теми привилегиями, которые заслужил.

Купило или Филандер музицирует на виоле да гамба.

Козы и пес затеяли битву блеяния и лая.

— Вы упомянули, что вы и господин Хеммей, — Якоб промахивается, — играли на выигрыш.

— Никогда не предлагайте азартную игру, — доктор переходит на шутливый шепот, — в день отдыха.

— Если я первым наберу пятьсот одно очко, вы возьмете меня в Ширандо.

Маринус прицеливается, смотрит скептически.

— А какой мой выигрыш?

«Он не отвергает идею, — отмечает Якоб, — не отвергает с ходу».

— Назовите сами.

— Шесть часов работы в моем саду. Ну а теперь передайте мне подставку для кия.

— По поводу всех ваших будущих намерений и целей, — Маринус тщательно готовится к следующему удару. — Моя сознательная жизнь началась промокшим насквозь дождем летом 1757 года на чердаке в Харлеме: я тогда был шестилетним мальчиком, принесенным к вратам смерти свирепой лихорадкой, выкосившей мою семью торговцев тканями.

«И у него та же история», — думает Якоб.

— Мне очень-очень жаль, доктор. Я не мог предположить…

— Мир — юдоль слез. Меня передавали по цепочке родственников, как ломаный пеннинг, и каждому из них хотелось откусить кусок наследства, которое в действительности уже заграбастали кредиторы. Болезнь превратила меня, — он хлопает себя по бедру поврежденной ноги, — в ненужную обузу, не сулящую прибыли. Последний из родственников, двоюродный дедушка по имени Корнелис, сказал мне, что у меня один глаз от дьявола, а другой — косой, и отвез в Лейден, где бросил на ступеньках, поднимающихся со стороны канала к Двери какого‑то дома. Сказал, что моя «вроде‑как — тетя» Лидевийде возьмет меня к себе, и крысой исчез в подворотне. Не оставалось ничего другого, как постучать в Дверь. Никто не ответил. Ковылять куда‑то в поисках дедушки Корнелиса не имело смысла, и потому я просто остался ждать у двери…

Следующим ударом Маринус промахивается и по прицельному шару и по битку Якоба.

— …пока дружелюбный полицейский не пригрозил… — Маринус выпивает лимонный сок, — …что заберет меня за бродяжничество. Я, конечно, пытался убедить его, что я не бродяга, но лохмотья, в которые одел меня дедушка, говорили об обратном, и он мне, разумеется, не верил. Я ходил взад-вперед по Рапенбургу, чтобы не замерзнуть, — Маринус смотрит в сторону китайской фактории на берегу бухты. — День выдался, серый, однообразный, утомительный, еле полз, и уже вышли на работу продавцы каштанов, и уличные беспризорники хищно следили за мной, чувствуя добычу, и на другой стороне канала клены разбрасывали листья, словно женщины рвали письма… Вы будете бить или нет, Домбуржец?

Якобу удается редкий дуплет: двенадцать очков.

— Вернулся к дому: огни по-прежнему потушены. Я постучал в дверь, взывая ко всем богам, имена которых знал, и старая служанка старой девы открыла мне дверь, ругаясь, что я получил бы от ворот поворот безо всяких церемоний, если б она была хозяйкой, потому что опоздание в ее правилах значится грехом, но раз уж хозяйка не против, то Клас встретится со мной в саду, только входить мне надо через другую дверь, для уличных торговцев. Она захлопнула дверь. Я спустился вниз, постучал, и появилась та же злобная церберша, увидела палку, на которую я опирался, и провела меня тусклым коридором к чудесному саду. Бейте, или мы тут останемся до полуночи.

Якоб отправляет в лузы оба битка, свой и доктора, и ставит прицельный шар.

— Из‑за лилий вышел старый садовник и попросил показать ему руки. Озадаченный, спросил, работал ли я хоть один день садовником. Нет, ответил я. «Тогда пусть сад решит», — сказал Клас-Садовник, а потом умолк практически на весь долгий — долгий день. Мы смешивали грабовые листья с навозом, насыпали опилки вокруг роз, сгребали упавшие листья в небольшой яблочной рощице… впервые за долгое время я радовался жизни. Мы разожгли костер из собранных листьев и испекли картошку. Зарянка села на мою лопату — надо же, на мою лопату — и запела, — Маринус имитирует пение зарянки «чк-чк-чк». — Уже темнело, когда появилась женщина в строгом платье и с короткими белыми волосами. «Меня зовут, — объявила она, — Лидевийде Мостарт, а кто ты — для меня загадка». Она только что узнала, видите ли, что мальчик, которого наняли в помощники ее садовнику, сломал ногу, а потому не пришел. Тогда я объяснил, кто я, и рассказал о дедушке Корнелисе…

Набрав сто пятьдесят очков, Якоб промахивается и уступает место у стола Маринусу.

В саду раб Сиако собирает тлей с листьев салата.

Маринус высовывается из окна и что‑то говорит ему на малайском. Сиако отвечает, и довольный Маринус возвращается к игре. «Моя мать, как выяснилось, приходилась троюродной сестрой Лидевийде Мостарт, с которой она ни разу не встречалась. Абигайл, старая служанка, фыркала, пыхтела и жаловалась, глядя на мои лохмотья, ворчала, что лучше бы взяли кого угодно в качестве нового помощника Класа. Но Клас сказал, что у меня есть задатки садовника, и удалился к сараю. Я попросил фрау Мостарт оставить меня в помощниках Класа. Она ответила, что она «фройляйн», не «фрау» для большинства людей, а мне — «тетя», и повела в дом, чтобы познакомить с Элизабет. Я съел укропный суп и ответил на все их вопросы, а наутро они сказали мне, что я могу жить с ними, сколько захочу. Мою старую одежду принесли в жертву богу камина».

Цикады стрекочут в соснах. Звуки, как от скворчащего на сковородке жира.