Царь, царевич, сапожник, бунтарь - Яков Шехтер

Дверь остановилась.

– Весомые слова, – сказал Верховский, отодвигаясь в сторону. – Заходите.

Застекленная дверь в конце просторной прихожей вела в кабинет. Шкафы вдоль стен были набиты книгами, на большом столе у окна горками лежали папки и бумаги, скрепленные держателями в виде женской кисти. Верховский уселся в кресло с высокой деревянной спинкой и жестом предложил Гиршу место на стуле.

– Дядю Леню откуда знаешь?

– Был с ним в повстанческом отряде под Костромой. Он меня к вам и послал.

– И чем вы там занимались?

– Сжигали барские поместья. А добро крестьянам отдавали.

– Звучит неплохо. А вот чем ты там занимался? Лично ты.

– Что дядя Леня говорил, то и делал, – беззастенчиво соврал Гирш, которого начали раздражать эти расспросы.

Но Верховский не унимался.

– А что ты вообще умеешь делать?

– Могу шить и чинить обувь.

– Это хорошо. А что еще?

– Знаю английский язык.

– Ты, наверное, не заметил, но революцию мы делаем не в Англии.

Гирш разозлился.

– Идиш еще знаю. И арамейский.

– О! Арамейский это очень важно, – улыбнулся Верховский. – А стрелять ты умеешь?

Гирш вытащил из-за пазухи браунинг и направил на Верховского.

– Показать?

– Вот сейчас ты заговорил как человек, – довольно ухмыльнулся тот. – Приходилось пользоваться этой игрушкой?

– Я в Москве на Пресне баррикаду защищал, – ответил Гирш, не опуская оружие.

– Тогда должен знать, что если браунинг, как у тебя сейчас, стоит на предохранителе, то угрожать им бессмысленно, – спокойно продолжил Верховский.

– С предохранителя снять – одна секунда, – ответил Гирш.

– Но именно ее тебе может и не хватить. Расскажи, с кем на Пресне был знаком. И пистолет опусти, рука устанет.

– Я входил в боевую дружину Цыгана, Владимира Шензинова, – сказал Гирш, пряча браунинг. – Увы, уже покойного. А баррикаду защищал вместе с товарищем Петром. Фамилии не знаю. Это все.

– Как я погляжу, у тебя большие связи и славное боевое прошлое. Не зря тебя дядя Леня в Одессу отправил. Нам такие люди нужны. Документы у тебя есть?

Гирш достал и протянул Верховскому паспорт.

– Чистый? – спросил тот, не открывая.

– Что значит – чистый?

– Не в розыске?

– Нет. Я его никому не показывал, везде называл вымышленное имя. Мою фамилию никто не знает.

– Разумная предусмотрительность, – одобрил Верховский и пролистал паспорт.

– Караим, значит. Крымский?

– Нет, из Троков, под Вильной. Родители в Бирзулу переехали.

– Понятно. Неплохая работа. С именем только промахнулись, нет у караимов Гиршей. Ну да ладно. Дядя Леня тебя не просил еще что-нибудь передать?

Гирш вытащил из внутреннего кармана купленное в Костроме портмоне.

– Дядя Леня дал мне денег на дорогу и одежду. Чемодан тоже велел купить. Все, что останется, попросил передать вам на революцию.

Он протянул портмоне Верховскому. Тот вытащил деньги, пересчитал и довольно кивнул.

– Неплохо. Себе что-нибудь заначил?

– Нет. Дядя Леня ясно сказал – все, что останется.

– Верю. Глаза у тебя честные, – усмехнулся Верховский. – В революции трудно будет с такими глазами.

Он вложил десятирублевую ассигнацию в портмоне и вместе с паспортом протянул Гиршу.

– Возьми. На первое время.

– Спасибо, – Гирш взял паспорт, существенно отощавшее портмоне и вернул в карман.

– Ты мне нравишься, – сказал Верховский. – Могу взять в дело. Хочешь участвовать в эксе?

– В чем? – переспросил Гирш.

– Экспроприация частной собственности. То, чем ты занимался под Костромой с дядей Леней. Только изымаем мы ее не у помещиков, а у буржуев: у разжиревших на рабочей крови заводчиков, у богатых купцов, грабящих вдов и сирот, у биржевых спекулянтов и прочей шушеры. Деньги идут на финансирование подпольной деятельности партии. Себе берем только на проживание. Ты согласен?

– Конечно! – вскричал Гирш.

– Вот и чудно. Я отведу тебя на конспиративную квартиру. Придешь в себя, осмотришься, одежку переменишь. В таком виде тебя каждая собака запомнит. А революционер должен быть незаметным.

– Это дядя Леня велел так нарядиться, чтобы проехать без подозрений.

– Ну, что было, то прошло. Теперь у тебя другое время начинается, другие правила и другая одежда. Хотя… – Верховский на секунду замолк. – Знаешь что, пока ничего не меняй. Твой шик сыграет нам на руку в ближайшем эксе. Пошли.

Он встал и через стол протянул Гиршу руку.

– Добро пожаловать, товарищ.

Гирш протянул в ответ свою руку и осторожно обхватил пальцами ладонь Верховского.

Улицы, по которым Верховский вел Гирша, образовывали двухэтажные и трехэтажные дома. У всех были аккуратно покрашенные фасады – розовые, желтые, коричневые, терракотовые; ворота из замысловатого чугунного литья глядели наособицу. Непонятного предназначения чугунные тумбы чернели у входов в подворотни. Чисто вымытые окна, с тюлевыми занавесками или шторами из плотной ткани, дышали уютом. Ни в Бирзуле, ни в Москве, ни в Костроме вид домов на улицах не вызывал у Гирша ощущения покоя и устроенности.

По дороге Верховский не скупился на указания.

– Запомни адрес – улица Провиантская, дом восемь. Хозяйку зовут Маруся. Душевная дама, работает в бане по соседству. Ты ее ни о чем не расспрашиваешь и ничего сам не рассказываешь. Чем меньше вы будете знать друг о друге, тем здоровее для дела. Из дому не выходи. Если что понадобится, попроси Марусю, она купит и принесет. Мне нужно, чтобы в Одессе твое лицо было абсолютно новым.

Табличка с номером восемь висела на воротах, выкрашенных в черный цвет. В отличие от других ворот на Провиантской, они были сделаны не из затейливого литья, а из плотно пригнанных листов железа. В левой створке ворот виднелась калитка, тоже из листов. Разглядеть, что происходит внутри, не было ни малейшей возможности.

Верховский постучал костяшками пальцев по калитке.

– Та-та-та-та, – пропел он в такт стуку. – Узнаешь?

– Что узнаю? – уточнил Гирш.

– Лейтмотив судьбы, пятая симфония Бетховена.

Гирш недоуменно пожал плечами.

– Понятно, – усмехнулся Верховский. – Тогда запоминай, как стучать. Иначе долго не откроют.

Словно в подтверждение его слов, за воротами послышались шаги, проскрипел засов и калитка отворилась.

– Гостя тебе привел, – сказал Верховский полной черноволосой женщине у входа.

Ее прищуренные глаза на темном лице смотрели настороженно, крылья маленького острого носа подрагивали, словно принюхиваясь.

– Привел, так заходите, – сказала она, отходя в сторону.

За воротами оказался маленький дворик с двумя расположенными друг против друга флигельками в три окна. Посередине белел колодец, над ним покачивались протянутые от стены к стене веревки для сушки белья.

– Надолго гость? – спросила Маруся, заперев калитку.

– Еще не знаю, – ответил Верховский. – Пока на пару недель, а там видно будет.

– Для меня пара недель – это надолго, – отрезала Маруся. – Звать тебя как, молодой человек?

Гирш открыл рот, чтобы ответить, но Верховский опередил:

– Германом