Любовь Советского Союза - Сергей Снежкин

– Что значит выпустили? – возмутилась Галина. – Я ведь не в тюрьме сидела. Меня выписали в связи с полным выздоровлением.

– Да, да… – засуетился Берг, – извините… конечно же, выписали. – Он замолчал. – Как вы себя чувствуете? – наконец спросил он.

– Физически хорошо, – ответила Галина, – а вот душевно не очень! Плохо я чувствую себя душевно, товарищ Берг.

Берг молчал.

– Вы ничего не хотите сказать мне? – допытывалась Галина.

– А что вы хотите услышать от меня? – устало спросил Берг.

– Я хочу, чтобы вы вернули мне мужа, – твердо сказала Галина.

– И как, вы полагаете, я это сделаю?

Галина посмотрела в его холодные, бесцветные глаза.

– Догадываюсь, что никак, – и встала.

– Знаешь, где театр? – нагнулся в машину адъютант.

– Знаю, – ответил водитель, – я здесь все знаю. До войны автобус водил.

– Наверное, я задерживаю машину? Наверное, она нужна генералу? – спросила Галина. – Вы меня довезите, пожалуйста, до театра, а дальше я сама.

– Товарищ генерал приказал отвезти вас домой, – решительно ответил адъютант, – других приказаний не было. Потому я буду с вами, пока вы не войдете в свою квартиру.

– Спасибо, – равнодушно ответила Галина.

Адъютант начал закрывать дверь, но остановился:

– Галина Васильевна, может, помочь чем-нибудь?

– Довезите меня до театра, – сухо попросила Галина.

Адъютант закрыл дверь.

– Галька! Галька! Галина свет Васильевна! Как же ты похорошела! – восхитился постаревший и полысевший Паша Шпигель.

– Врешь ты все, Паша, – поцеловала старого друга Галина. – Все ты врешь!

– Нет! Не вру! – убежденно ответил Паша. – Таська, когда из госпиталя вернулась, аж всплакнула от чувств… сказала, что Гальку даже тиф красит. Я на тебя сейчас смотрю и думаю: Таська от зависти всплакнула. Таська просто так плакать не будет! Не такой она человек. – Паша замолчал, боясь задать главный вопрос.

– Что в театре? – помогла ему Галина.

– Все по госпиталям, по фронтам… – пожал плечами Паша, – в агитбригадах.

– А ты почему здесь? – удивилась Галина.

– Я ведь, Галечка, из актеров ушел, – горестно сообщил Паша.

– Как? – испугалась Галина. – Почему?

– Потому что у меня фамилия немецкая, – слабо улыбнулся Паша. – Арсеньев потребовал, чтоб я фамилию сменил… мотивировал тем, что нельзя появляться на сцене с немецкой фамилией, когда немец топчет родную землю. Я поначалу хотел сменить на Зерцалов, а потом подумал – пустые хлопоты, все равно сожрет. Он нас, трамовцев, на понюх не выносит. Отлежал я сезон расстрелянным бойцом в первом акте и решил – хватит. Я теперь администратор. Восстановлением театра к следующему сезону занимаюсь, фанеру, рейку достаю, дюймовку, сороковку…[129] все же разворовано! Живу здесь… – Паша обвел руками гримуборную.

– У вас разве казарменное? – удивилась Галина.

– Нет. Я когда из эвакуации вернулся, в своей комнате чужих людей с ордером на поселение обнаружил. Вот я в театре и поселился. На самом деле удобно – на работу ездить не надо, – пошутил он. – Галь, а я стихотворение твое выучил! Мы все выучили! На концертах читаем! Раненые плачут! Хочешь, прочту? – предложил Паша.

– Спасибо, Пашка, – поблагодарила Галина, – я только из госпиталя.

– Хорошо, – сразу же согласился Паша, – я потом прочту. Чаю хочешь?

– У тебя чай есть? – удивилась Галина.

– А как же! – гордо ответил Паша. Он достал из ящика гримерного столика завернутый в обрывок афиши брикет и стал натирать его на терке. – Галь… – осторожно спросил он, – а ты к нам просто так пришла или…

– Арсеньев где? – не ответила Галя.

– У себя наверху, – предположил Паша. – Галь… ты что же… в театр вернуться решила?

– Разве я уходила? – спросила Галина. – Это, Пашенька, театр сбежал, а я в Москве оставалась, – напомнила Галина. – Пойду, – она встала с холмистого дивана. – Пашка, как же ты на нем спишь?

– Как складной ножик: попа на полу, все остальное наверху, – пошутил Паша. – Я привык. В эвакуации и не на таком спали. Постой, а чай! – расстроился хозяин гримерки. – Он только выглядит противно, а на вкус вполне себе чай!

– Спасибо, Паша, – поблагодарила Галина.

– Галь, – остановил ее Паша, – я очень рад, что ты вернулась. Ты теперь такая…

– Какая? – повеселела Галина.

– Ну такая… – сделал неопределенный жест руками Паша, – такая, как из книжки… как Лаура[130] у Петрарки!

– Хочешь, я с Арсеньевым о тебе поговорю? – предложила Галина.

– Не надо, – улыбнулся Паша, – я втянулся. И зарплата больше!

Галина постучалась в дверь кабинета главного режиссера театра. Ей никто не ответил. Она постучала еще раз и толкнула дверь.

Арсеньев, одетый – в пальто, шляпе и калошах, – спал на диване.

– Михаил Георгиевич! – позвала его Галина. – Михаил Георгиевич!

Не открывая глаз, Арсеньев возмутился:

– Что? Кто посмел? Покиньте кабинет!

– Михаил Георгиевич, – повысила голос Галина, – это я, Коврова.

– Что? – заревел Арсеньев, разлепляя глаза и с трудом усаживаясь. – Кто?

– Коврова, – повторила Галина.

Арсеньев остервенело протер ладонями лицо, рассмотрел наконец Галину и восхищенно сказал:

– Нимфа! Ангел! Откуда вы?

– Из госпиталя, – раздраженно ответила Галина.

– Извините, Галина Васильевна! – протрезвел Арсеньев. – Сморило… с командованием подшефной дивизии встречался… выпил спирта натощак – и вот результат.

Главный режиссер с трудом встал с дивана и начал раздеваться.

– Как хорошо, что вы пришли! – восхитился он, снимая калоши и заталкивая их под диван. – Мы практически полностью обновляем репертуар! Любая роль, любая пьеса – для вас! На ваш выбор!

Он остался в мятом костюме.

– Я хотел навестить вас в госпитале… но не успел! Вру, конечно… – неожиданно признался он, – я не пришел в госпиталь, потому что знаю, что женщины не любят, когда их видят больными и беспомощными.

– Спасибо, Михаил Георгиевич, – поблагодарила его Галина.

– За то, что не пришел? – хмыкнул Арсеньев.

– За то, что правду говорите.

– Чаю? – предложил Арсеньев. – Или, может быть… у меня коньяк есть… трофейный. Подшефные подарили… посмотрите, какая бутылка занятная.

Арсеньев суетливо вытащил из письменного стола пузатую, темного стекла бутылку.

– Спасибо, – отказалась Галина. – Михаил Георгиевич, я хочу снова работать в театре.

– Конечно! – обрадовался Арсеньев. – Я же говорил только что: любая роль, любая пьеса!

– Михаил Георгиевич, не пугайтесь! На Роксану я не претендую, – успокоила главного режиссера Галина. – Окуневская талантливая актриса и вроде бы с ролью справляется…

– Хотите «Гедду Габлер»? – с облегчением предложил Арсеньев. – Или «Бесприданницу»?

– Я подумаю насчет «Гедды Габлер», – пообещала Коврова, – но свою работу в театре я хотела бы начать вместе со всеми… как все актеры, – поправилась Галина.

– Что вы имеете в виду? – насторожился Арсеньев.

– Я хочу на фронт. С агитбригадой, – твердо сказала Галина.

– Этого нельзя, Галина Васильевна, – тихо ответил главный режиссер. – У меня на сей счет есть совершенно четкие указания.

– О чем вы говорите? – изумилась Галина. – Какие указания? Что вам указали? Кто?

– Наркомат пропаганды и агитации, – печально пояснил Арсеньев. – Кононыхина помните?.. Он теперь нарком.

– Конечно, я помню Кононыхина… – отмахнулась Галина. – Что именно он указал?

– Не пускать вас на фронт. – Арсеньев все-таки налил себе коньяку и залпом выпил.

– Он что… – Галина запнулась, подыскивая нужные слова, – может приказать не пускать меня на фронт?

– Да, – твердо ответил Арсеньев. – Он теперь все может.

– Когда пришел этот приказ?

– А вот вчера и пришел. – и Арсеньев замолчал, покорно ожидая взрыва.

Но взрыва не последовало.

– Ну что ж… – изобразила улыбку Галина, – пойду перечитывать «Гедду Габлер».

– Теперь домой? – с надеждой спросил окончательно замерзший адъютант, не смевший сесть в теплый автомобиль.

– Теперь домой, – покорно согласилась Галина.

Адъютант воссиял.

– Скажите… – вдруг раздраженно спросила его Галина, – вы тоже знаете про меня такое, о чем нельзя говорить?

– Я ничего про вас не знаю, товарищ Коврова, – испуганно ответил адъютант, машинально прикладывая руку к шапке-ушанке, – ей-богу!

– Почему же вы на меня так смотрите? – настаивала Галина.

– Как я на вас смотрю? – растерялся адъютант.

– Как все смотрят… с жалостью, – так же неприязненно объяснила Галина.

– Вам показалось, Галина Васильевна! – попытался возразить адъютант.

– Может быть. Извините… – резко сказала Галина. – Вот что… отвезите меня в наркомат пропаганды и агитации.

– Знаешь, где? – спросил адъютант у шофера.

– Нет, – неожиданно ответил шофер.

– У первого патруля остановишь. Узнаем, – приказал адъютант, усаживаясь в машину.