Царь, царевич, сапожник, бунтарь - Яков Шехтер

Раввин пришел только поздним вечером. Поставил стул возле постели Гирша и долго выслушивал его взволнованную исповедь.

– Мир жесток и несправедлив, – сказал он, выслушав сбивчивый рассказ Гирша. – И в особенности к евреям.

– Ну, русским не меньше достается, – возразил Гирш, вспомнив Настю, Дашу, Елену, Сашку, Цыгана и учительницу музыки.

– Достается не меньше, – согласился раввин Шая, – только их куда больше.

Гирш пожал плечами. Такая арифметика не помещалась у него в голове. Раввин имел в виду, что на одного еврея выпадает большее количество несчастий, чем на одного русского, но жизненный опыт Гирша свидетельствовал о другом.

– Ты мало живешь и немного видел, – сказал раввин, словно услышав его мысли. – Это поправимо. Но при одном условии.

– При каком?

– При том, что будешь жить дальше.

– А разве есть в этом сомнения? – удивился Гирш.

– И весьма большие.

– Но почему?

– Ты весь в крови, – сказал раввин Шая. – От макушки до пяток. И смыть ее будет непросто.

– Я понимаю. Но это возможно?

– Можно попробовать.

– Как быть, ребе?

– Люди, с которыми ты вместе проливал кровь, в покое тебя не оставят.

– Это верно, – понурился Гирш. – Может быть, уехать подальше? На Камчатку или в Туркестан.

– Тайное всегда становится явным. Уезжай из империи. И постарайся всей жизнью искупить содеянное.

– Куда уехать?

– Как можно дальше.

– За океан годится? В Мойзесвилль! – воскликнул Гирш, вспомнив рассказы Тирциной тети об аргентинском городе еврейских гаучо.

– Лучше всего в Палестину. Написано у пророка Овадии: спасение будет в Сионе. Не в Аргентине, в Сионе.

Гирш задумался. Затем произнес, с трудом выговаривая слова:

– Никогда не думал о Сионе, ребе. Я не смогу бросить Россию. Вся моя жизнь с ней связана. С русским народом, с революцией. – Он горько усмехнулся и процитировал по памяти: – «Солнце революции встает над Россией, а мы, боевая дружина эсеров, защита народа от самодержавия!»

– Большие заботы – у больших людей, – произнес раввин. – А у маленьких – свои маленькие бедствия. Человек должен понимать, кто он и где он держит. Это позволит ему избежать напрасных надежд, обидных ошибок и горьких разочарований. Для тебя революция закончилась, Гершеле. И Россия, с ее народом, с ее бомбами и с ее самодержавием, тоже закончилась. Если хочешь спастись, поклянись, что полностью разорвешь все отношения с бомбистами и никогда больше не поднимешь руку на другого человека.

– Ребе, но ведь нельзя клясться!

– Да, нельзя. Только в исключительных случаях. Таких, как твой. И запомни, «Бог – мое солнце и защита»! Так написано в псалмах царя Давида. Он защита, а не группка прыщавых студентов, возомнивших себя вершителями судеб.

Ребе Шая помолчал, а потом добавил:

– И вот еще что. Наверное, самое для тебя главное. Тому, кто перебирается на Святую землю, на небесах разрывают уже утвержденный приговор. Не отменяют, но пересматривают. Я думаю, это хорошее начало для того, кто выходит на путь очищения от пролитой крови.

– Хорошо. Я согласен, – прошептал Гирш, чувствуя, как мир вокруг него начинает медленно поворачиваться.

– Когда встанешь с постели, пойдем в синагогу, и я помогу тебе принести эту клятву.

– Хорошо.

– И еще одно, – произнес раввин Шая, поднимаясь со стула. – Плохо человеку быть одному.

Ночь Гирш провел без сна. Думал, думал и думал.

«Как я не узнал строку из Псалмов? Наверное, потому, что помню их на иврите, а солнце и защита – по-русски. Но все равно должен был догадаться!

Паспорт у меня чистый, с выездом за границу препятствий не должно возникнуть. Деньги есть – червонцев, запрятанных в тайнике, хватит на троих. Или на двоих. На меня с Басей точно.

Бася, да, Бася. Без нее никак. Я уже привык, что она рядом. Она, конечно, не Даша, от прикосновения к ее руке или звуков голоса по спине не бежит озноб. Но Бася тоже красавица – умная, деликатная, чистая. А главное – с ней все проще, удобней и правильней. Ой, что это?»

Гирш сел на кровати, опустил ноги на пол и попытался разобраться в своих чувствах. При мысли о Басе на него вдруг накатила жаркая волна нежности. В первый раз, раньше с ним такого не случалось. Он вспомнил, как Бася тащила его на себе по Садовой, как держала за руку, пока доктор зашивал рану, как кормила бульоном. Вспомнил рассказ соседа по «Пассажу» о сияющих глазах Баси, вспомнил, как она читала стихи в надежде расшевелить его сердце.

«Раввин прав – плохо человеку быть одному. Наконец-то есть в мире душа, которой я важен, которая думает обо мне, заботится, любит. Настя тоже любила, но не так, совсем не так. С ней я чувствовал себя мышью в лапах кошки. Настю я желал, боялся, но не любил. Провести жизнь бок о бок даже в голову не приходило.

Даша больше походила на мечту, на ожившую сказку, на сладкий сон. Будь она жива…»

Гирш вздохнул и осторожно, боясь потревожить рану, улегся на спину.

«Вышло так, что рядом со мной оказалась Бася. Люблю ли я ее так, как любил Дашу? Нет, с Басей все совсем по-другому. Она мне мила, мне с ней интересно, и легко, и просто. Хочу ли я видеть ее каждый день? Что за вопрос, мы ведь уже больше года видимся утром и вечером!

Басю мне сразу представили как жену. Вроде как понарошку, для задания. А вот получается, что вполне всерьез.

Вот только поедет ли она со мной в Палестину? И сможет ли разорвать связь с Верховским? Да и я сам – смогу ли? Верховский предупреждал, что соскочить будет нельзя, слишком многое мне стало известно.

А что мне известно? Да ничего! Кто-то приносит записки, я чиню обувь, а Бася вкладывает в нее ответы. Вот ей таки многое известно. Как же быть?»

Промаявшись почти до утра, он решил завтра поговорить обо всем с Басей.

Проснулся Гирш от того, что кто-то безжалостно тряс его за плечо. Открыв глаза, он увидел Басю.

– Что случилось?? – еле ворочая языком, спросил Гирш.

– Вот именно это я и хотела спросить.

– Ты?

– Да, я. Знаешь, который час?

– Понятия не имею, я же сплю.

– Уже полдень.

– А что, мы куда-то опаздываем?

– Нет, – улыбнулась Бася. – Но столько валяться выглядит странным, ты не находишь?

– Нахожу. И что с того?

– Я начала беспокоиться, с чего вдруг ты дрыхнешь как подорванный.

– Что такое подорванный?

– Ну подстреленный. Просыпайся, надо делать перевязку.

– Надо так надо.