Тысяча осеней Якоба де Зута - Дэвид Митчелл

— Спасибо тебе, — Узаемон встает, — за твой мудрый совет.

Якоб де Зут наливает горячую воду в чашку и размешивает в ней полную ложку меда.

— У меня была та же самая простуда на прошлой неделе. Горло болело, голова, и я до сих пор квакаю, словно жаба. В июле и августе мое тело совсем позабыло о том, что такое холодная погода: для зеландца это подвиг. А теперь не могу вспомнить ушедшую летнюю жару.

Узаемон не понимает нескольких слов.

— Память подчас выкидывает такие фортели.

— Ваша правда, — де Зут добавляет в чашку немного светлого сока. — А это лайм.

— Ваша комната, — отмечает гость, — изменилась. — Действительно, добавились низкий столик и напольные подушки, кадомацу — новогодний венок из сосновых веток, отлично нарисованная карандашом и чернилами обезьяна и складная ширма, отгораживающая кровать де Зута. «Которую могла бы делить с ним Орито, — Узаемон страдает от душевной боли, — и было бы лучше, если бы разделила». У старшего клерка нет ни слуги, ни раба, но в комнате чисто и подметено. — Она удобная и уютная.

— Дэдзима, — де Зут размешивает напиток, — еще какое‑то время будет моим домом.

— Вы не желаете взять жену для более приятного времяпрепровождения?

— Я не отношусь к подобным изменениям в моей жизни с той же легкостью, как некоторые мои соотечественники.

Узаемон приободряется.

— Рисунок обезьяны… очень красивый.

— Этот? Спасибо, но я всего лишь любитель.

Удивление Узаемона искренне:

— Вы нарисовали эту обезьяну, господин де Зут?

Де Зут отвечает стыдливой улыбкой и подает гостю лаймово — медовый напиток. Затем нарушает все законы неспешной беседы о пустяках.

— Чем могу быть полезен, Огава-сан?

Узаемон смотрит на пар, поднимающийся над чашкой.

— Боюсь, я оторвал вас от работы в важный момент.

— Заместитель директора Фишер преувеличивает. Не так уж много у меня работы.

— Тогда… — переводчик держит горячий фарфор кончиками пальцев. — Я хочу, чтобы господин де Зут сохранил… спрятал… э — э… очень важную вещь, от всех.

— Если хотите использовать один из складов, возможно, директор ван Клиф должен…

— Нет — нет. Это маленькая вещь, — Узаемон достает кизиловый футляр для свитков.

Де Зут хмурится, глядя на футляр.

— Я, конечно, пойду вам навстречу, и с радостью.

— Я знаю, господин де Зут умеет спрятать вещи так, что найти их невозможно.

— Я спрячу футляр вместе с моим Псалтырем, пока вы не попросите его вернуть.

— Благодарю вас. Я… я надеялся услышать такие слова, — Узаемон отвечает де Зуту на незаданные вопросы с прямотой иноземца. — Первое: вас наверняка интересует, что написано в этом свитке. Думаю, вы помните, что Эномото… — от упоминания этого имени лицо де Зута мрачнеет, — …Владыка-настоятель храма в феоде Киога, где… где должна жить госпожа Аибагава, — голландец кивает. — Этот свиток… как сказать?., правила, законы, на которых основана вера ордена, храма. Эти законы… — «На японском сказать тяжело, — думает переводчик, вздыхая, — а на голландском все равно, что разбивать камни», — …эти правила… плохие, хуже всего, хуже, чем самое худшее для женщины. Приносят огромные страдания… это невыносимо.

— Какие правила? Что невыносимо, Огава, ради Христа?

Узаемон закрывает глаза. Не открывая их, отрицательно качает головой.

— По крайней мере, — голос де Зута срывается, — скажите мне: этот свиток может быть оружием против Эномото или устыдит его, заставив отпустить ее? Или этот свиток может принести свободу госпоже Аибагаве через магистратуру?

— Я лишь переводчик третьего ранга. Эномото — Владыка-настоятель. У него больше власти, чем у магистрата Широяма. В Японии прав тот, у кого власть.

— Значит, госпожа Аибагава должна страдать… невыносимо страдать до конца своих дней?

Узаемон медлит с ответом.

— Один друг в Нагасаки хочет помочь… если честно.

Де Зут не глупец:

— Вы собираетесь спасти ее? Есть надежда на успех?

Узаемон вновь медлит.

— Не он и не я на пару. Я… покупаю помощь.

— Наемники — рискованные союзники. Нам, голландцам, это известно хорошо, — голова де Зута работает, как абак, просчитывая последствия. — Но как вы сможете вернуться на Дэдзиму после всего? И ее вновь схватят. Вам придется скрываться… вечно… и… тогда почему… зачем стольким жертвовать… всем? Если только… о — о.

На мгновение мужчины не могут смотреть друг другу в глаза.

«Теперь ты знаешь, — думает переводчик. — Я тоже ее люблю».

— Я дурак. — Голландец трет зеленые глаза. — Какой же дурак…

Двое малайских рабов спешат по Длинной улице, разговаривая на своем языке.

— …но почему вы помогали мне с моими… моими ухаживаниями за ней, если вы тоже…

— Ей лучше жить здесь, чем в плохой семье или высланной из Нагасаки.

— И все же вы доверяете мне это… — Якоб касается футляра… — никак не используемое свидетельство?

— Вы тоже хотите, чтобы она обрела свободу. Вы не продадите меня Эномото.

— Никогда. Но что мне делать со свитком? Я же здесь под замком.

— Ничего не делать. Если мы ее спасем, то мне свиток не понадобится. Если не спасем… — Заговорщик отпивает из чашки. — Если не спасем, если Эномото узнает о существовании свитка, он будет охотиться за ним в доме моего отца, в домах друзей. Правила ордена — очень, очень секретные. Эномото убьет любого, чтобы вернуть свиток. Но на Дэдзиме у него власти нет. Здесь он не будет искать, я уверен.

— Как мне узнать, удалось или не удалось?

— Если удастся, я пришлю сообщение, как только смогу, когда будет безопасно.

Де Зут потрясен разговором, но его голос тверд:

— Вы будете в моих молитвах, всегда. Когда вы встретитесь с госпожой Аибагавой, скажите ей… скажите ей… просто скажите ей об этом. Вы оба будете в моих молитвах.