Переполох на загонах - Платон Головач

— Идем в жестяный,— говорит он,— там работают. Это, как говорят, самый живучий цех у нас: жестяные ведра, кружки, подойники делают и продают, жести у нас пока что хватает...

В жестяный Сидор отказался идти. Из кузнечного вы­шли во двор. Клим начал закуривать. Закуривая, заго­ворил:

— А от токарного ничего почти не осталось. Станки поляки забрали при отступлении, не было кому поме­шать им.

Клим лизнул кончиком языка папиросную бумагу, провел по папиросе пальцем, чтобы бумага приклеилась, и, подержав папиросу в зубах, взял, не закурив, опять в пальцы и закрутил кончик папиросы, чтобы табак не вы­сыпался.

Закурил Клим, когда вышли из заводского двора на улицу.

Сидор посмотрел в открытую калитку на заводской двор. Двор снегом глубоким засыпан, позамел снег все прежние тропки, что были на дворе. Целые сугробы снега и на крышах. Все заметено.

— Много работы надо,— говорит словно про себя Сидор.

— И денег много,— добавляет Клим,— ой, как много денег надо будет...

— Оно так...

— А то как же? Отними у человека все, оставь с голы­ми руками, так он что ж? Ни при чем он тогда, пока кто-нибудь работы в руки не даст... И с заводом то же... Ни металла, ни угля, ни станков...

— А кто главный у нас теперь на заводе? — неожи­данно для Клима спросил Сидор.

— Главный-то есть, но что из этого, смотрит только, чтобы не разворовали чего... Ну, да еще кое-какой заказ примет. Тут он и весь, наш главный, как говорят.

Так же неожиданно, как заговорил о главном, Сидор и попрощался. На прощанье Клим предложил:

— Приходи чаще, будем, как говорят, делать что-нибудь.

— Буду, буду приходить... Надо сделать, чтобы завод пошел.

— Вряд ли.

— Почему вряд ли? Сойдемся, поговорим и будем что-то делать...

— Что? Не такие заводы стали, а тут... Борюсь я, что­бы не закрыли совсем, как говорят, нашу лавочку...

— Не закроют, пойдет.

— Твои бы слова, как говорят, да богу в уши... Разве если бы взяться это...

Медленно, опираясь на костыль, Сидор пошел посере­дине улицы. А Клим постоял у калитки и опять вернулся на заводской двор.

III

Лукаш важно прошел в толпе крестьян и, крестясь на ходу, поцеловал в руках священника крест. Затем, рас­талкивая локтями женщин, направился через церковь к выходу. За дверью церкви, на широком, высоком крыльце, остановился, еще раз осенил себя крестом, глядя на свер­кающий иконостас, и тогда степепно пошел с крыльца, надевая на ходу шапку.

У церковных ворот Лукаша ожидали односельчане. Вместе все они неторопливо пошли по дороге к своей де­ревне.

Из-за леса поднялась темная туча. Она медленно пол­зла навстречу и сердито ворчала. Тучу то и дело разрыва­ли острые ломаные стрелы молний. Тяжелая, темная туча все ближе и ближе. Налетел и закружился по дороге, под­нимая песок, сильный вихрь. За ветром упали первые крупные капли.

Лукаш глянул с опаской на тучу и, показывая рукой на ель, позвал:

— Идемте под ель. Под елью гроза не страшна.

Все заторопились к дереву, столпились вокруг толсто­го его ствола. Дождь закапал чаще, скоро светлые водяные нити потянулись от тучи до земли, устлали ее тонкой пе­леной тумана. Чаще забегала по туче молния, сильней, где-то совсем близко уже, ударил гром. Лукаш снял шап­ку, перекрестился и шапки не надел. За ним перекрести­лись все, находящиеся под елью.

— От где сила божья,— начала разговор одна женщи­на,— побить, пожечь все может.

— Да так испепелит, что ничего не останется,— от­кликнулся на ее слова Лукаш.

— Говорят, много пожгло в Ложкове...

— Люди грешные стали, вот и жгет, и бьет,— опять вмешался Лукаш.— Вот еще, даст бог, и не так жечь будет.

— Что ты, Лукашка, пускай тех и жгет, которые грешат.

— А мы не грешим? Мы тем уже грешим, что грех во­круг себя терпим.

— Ох и правда оно,— опять откликнулась женщина,— боже ты мой, какая правда. Даем мы грешить. Батюшка в проповеди об этом говорил...

— А как красиво, как жалостливо говорил он,— вме­шалась в разговор другая женщина,— говорит и аж пла­чет, бедный, за людей он.

— А ты понимай, потому что проповедь он не так себе говорил, а евангелие брал, чтоб мы посмотрели, нет ли уже того, о чем пророки говорили...

— Да есть уже, Лукашка, есть... Это ж и помор, и хво­рость разная, и разврат. Сын на отца пошел, гнезда сата­нинские насаждаются...

— Неужто они все-таки займут двор? — спросил крестьянин, молчавший до этого.

— Коли дадим, так и займут,— ответил ему Лукаш.

— Такая землица, такая землица. Век бы навозу не надо было класть.

— Не удивительно. Так обработана: и деды, и отцы удобряли...

— А черт лысый пользоваться будет.

— Коли дадим, так будет.

— Известно... Дареному коню в зубы не смотрят.

— А как же им не дашь? — горячо спросил крестья­нин.— Волость ведь за них.

— За них ли? Надо сходить поговорить.

— Известное дело, надо. А то воевали, братец мой, за землю, до революции на загоне одном душились, жизни не видели, а теперь опять. А где ж закон? Если земля пан­ская, так, братец мой, мою долю мне дай, а на своей что хочешь делай, хоть черту лысому подари ее...

— Правду говорит. На своей части пусть хоть голову ломают, не то что коммуну делают.

Дождь прекратился. Гром гремел где-то далеко, и све­тило солнце. В свежих лужицах чистой воды весело искрились его лучи, обмывались.

Лукаш, не надевая шапки, степенно пошел из-под ели.

— Пойдем уже,— предложил он.— Я говорю, что деле­гацию нам надо в волость послать, из тех, кто на этой войне был.

— Надо.

— Чего ж? Вот Лукаша да еще двух-трех, и пускай сходят.

— Меня стоит ли? — отозвался Лукаш.

— Почему ж нет? Ты все знаешь про эту землю, все и скажешь в волости. Тебе надо пойти.

— Да оно все знаю, как и от кого земля эта...

А спустя день в кабинет к председателю волостного исполкома зашла делегация из пяти человек. Председа­тель поздоровался с делегацией, расстегнул воротник ру­башки и, потирая ладонью шею, спросил:

— Ну, что вы ко мне, граждане?

Крестьяне переглянулись.

— С делом мы своим, за правдой.

Вперед немного выступил