Переполох на загонах - Платон Головач

— Вот уже который раз думаю оторвать ее,— говорит сторож Микола,— тревожит она меня, все кажется, что кто-то на завод пришел и стучит, а потом забуду. Вот так вспомню, когда застучит, потом опять забуду.

Он смотрит, что Сидор с костылем пришел, крутит го­ловой и говорит:

— Навоевал, значит? Был человек, а теперь что ж, значит? Что ж тебе вот за это будет, что значит, покалечи­ли тебя?.. С людьми, как с заводом. Был завод, а теперь двор пустой. Не понимаю, значит, я, что из этого будет.

— Завод заводом будет, а я и без костыля скоро пойду.

В деревянном доме, прежней конторе, сделали клуб.

Над дверью, выходящей на улицу, на широкой доске на­писано слово «клуб» и еще здания и трубы заводские на­рисованы. Сидор засмотрелся на вывеску клубную, замол­чал. Микола из кармана достал горсть табаку, зачерпнул его с ладони трубкой и стал по коробке чиркать спичкой. Скользит по коробке спичка, сдирает бумажку, намазан­ную серой, и не загорается. Взял спичку пальцами ближе к головке, прицелился, чиркнул. Спичка не загорелась, а сломалась.

— Тьфу, чтоб ты сгорела, окаянная! — И со злостью бросил сломанную спичку в снег, начал потихоньку чир­кать другой.

— Это клуб наш,— объясняет он, закурив,— собрания тут разные, митинги. Сойдутся бабы, кричат, кричат, зна­чит, что трудно жить, да на том и сядут, а в другой раз опять о том же.

Микола пальцем утаптывает потихоньку табак в труб­ке и жадно сосет ее, а затянувшись, как можно глубже, выгоняет сквозь ноздри дым.

— У тебя, дядя,— говорит Сидор,— из ноздрей дым валит, как из фабричной трубы...

— На заводе нет дыма,— ответил Микола,— и я, зна­чит, пускаю так, чтобы люди думали, что из трубы это.— И смеется, вынув изо рта трубку.

Во дворе, сразу за воротами, складские здания завода. Теперь на складе лишь поломанные детали станков и ку­ча разного железа и досок.

В складе перебирал деревянные бруски Клим. Он под­нял голову навстречу Сидору, отбросил ногою брусок под стенку и пошел к Сидору, вытирая полою стеганки руки, чтобы поздороваться. Столяра Клима Сидор давно знал. Звали его на заводе не просто Климом и не по фамилии, а «Клим-ботва». Сидор вспомнил это и приветливо закивал Климу. Приподнял шапку. Приподнял шапку и Клим и, когда подошел, долго тряс Сидорову руку и улыбался. Но заговорили не сразу. Оба молчали, оба ждали друг от друга вопросов.

Микола дал Климу закурить и пошел в контору. Тогда Сидор, не дождавшись вопроса от Клима, хотел спросить:

«Ну, как живете тут, а?»

Но подумал, что не очень уж уместен этот вопрос, и поэтому проговорил:

— Так завод, значит, того, молчит...

— Молчит,— ответил Клим,— и мы не живем, а суще­ствуем тут вместе с ним... Я, братец, не знаю, как говорят, что делают и что мне делать, одним словом, как говорят, не по-моему все идет... А ты, наверное, посмотреть завод пришел?.. Идем, только не будет от этого тебе веселей. Еще в столярном цехе кое-что делаем да время от време­ни в кузнечном... Завод... Оглобли делаем, для повозок барахло разное, как говорят... В модельной оглобли де­лаем...

Модельная находилась сразу же возле склада в неболь­шом деревянном здании, и было в модельной теперь пара верстаков столярных да у стены груда досок. Столярный цех находился тоже в отдельном деревянном здании. А по­среди двора длинный низкий кирпичный дом. Тут поме­щался кузнечный цех, литейный, токарный и жестяный.

В снегу, у двери литейного, валяются куски железа, какие-то отлитые давно уже детали.

— Убрать надо, а то ржавеет напрасно,— проговорил Сидор.

Клим не слышал. Он широко раскрыл дверь и ждал Сидора.

В литейном тихо, холодно и пусто.

«Точь-в-точь как в бараке тогда,— думает Сидор,— бросили, сбежали все, некому присматривать такое добро... А как же тот блондин, что он тогда делал, когда один остался? Его, наверное, перевели в другую больницу, а мо­жет, и других вернули опять в барак?»

В литейном, где когда-то плотными рядами стояли фор­мы, теперь земля черная утоптана, на ней разбросанные валяются опоки, они поржавели, портятся.

У стены высокая круглая вагранка. Она давным-давно остыла. И совсем ненужной кажется канавка. В ней, на дне, застыл кусочками чугун. А некогда по канавке чугун бежал белым молочным ручьем. Его набирали в ковши и, торопливо бегая по литейному, разливали в формы. Это давно было. А теперь формы разбиты, и вагранка остыла.

В окне выбито стекло. Через дырку ветер намел в ли­тейный снегу. Снег гладким хитрым зверьком лежит на черной земле литейного, не опасаясь, что кто-то придет и потревожит его.

С крыши свисают закопченные концы электрического шнура без патронов, без лампочек.

— Как на кладбище,— говорит Сидор. Ему тоскливо, и почему-то сильнее обычного болит нога. Клим ничего не ответил Сидору, пока не открыл дверь в кузнечный цех. И, когда открылось холодное и пустое нутро кузнечного цеха, он отозвался:

— Как на кладбище, брат...

А потом, придерживая дверь, сказал Сидору:

— А вот и твой цех, любуйся...

В голосе Клима злость.

— Что ж тут любоваться,— ответил Сидор,— любо­ваться нечем.

— Я к тому и говорю,— согласился Клим,— потому радости большой, как говорят, нету от всего этого. Не­сколько горнов на днях работали. Кое-что ремонтируем крестьянам... Не завод, а деревенская кузница...

Шеренгою стоят холодные горны. И они уже давно по­гасли. Сидор помнит свой горн, вон тот, в самом углу. В горне залежавшиеся мелкие угольки с песком смешаны, кто-то насыпал в горн желтого песка. Сидор пальцем коп­нул угли. Они плотно слежались. Взял уголь в пальцы и увидел, что он совсем уже обтерся, пальцы в сажу не пач­каются.

У горна кувалда. На земле рядом с кувалдой неболь­шие кусочки ржавого железа. Сверху на кувалде ржавые желтые пятнышки.

— Угля даже нету,— говорит Клим,— а то, может, что-нибудь и сделали б.

Посреди цеха небольшой паровой молот. Им ковали большие детали. Теперь он клюв свой подобрал, спрятал в нутро свое.

— Как на кладбище,— повторяет теперь уже Сидоро­вы слова Клим.— Все мертвецкое, что ж он вот, молоток этот, без пара, без привода...

— Как у нас в мертвецкой было,— говорит за ним Сидор,— темно, холодно и тихо. Лежат люди, но неживые, не шевелятся...

Опять еще