Любовь под омелой - Эли Хейзелвуд

Я смотрю на свою руку — и естественно, я сжимаю в ней думку. Я бросаю подушку обратно на диван, как будто она вся в пауках, и спрашиваю:

— А можно я просто пойду в твою комнату и?..

— Переживешь паническую атаку одна, потом выйдешь через пятнадцать минут и притворишься, что ничего не было? Дай подумать. — Он щурится, потом смотрит на меня. — Нет, Джейми.

Марк притягивает меня ближе, вжимая в себя, и я даже не пытаюсь скрыть облегчение, когда моя щека касается его груди, а его руки обхватывают меня. Он теплее всего, что я когда-либо ощущала, пахнет соснами и мылом — и постепенно мое сердце перестает бешено колотиться.

— Марк?

— М-м.

— Ты не можешь меня вот так обнимать, пока не включат свет.

— Почему? В Иллинойсе приняли какой-то закон против объятий, о котором я не знаю?

— Нет, но… тебе, наверное, есть чем заняться и без этого.

— Джейми. — Он говорит так, как будто это твердое «нет». Как будто ему и правда нечем заняться. Но я все равно отстраняюсь, и он позволяет, пусть даже с глубоким вздохом. — Посиди у огня. Мы можем… Не знаю. Сыграть в игру, чтобы убить время.

— Игру? Какую?

— Мы наверняка найдем что-нибудь, чтобы отвлечь тебя.

У меня вспыхивают щеки. Есть что-то слегка неприличное в том, как он сказал «что-нибудь». Допускающий несколько трактовок намек, самую чуточку грязный.

— У нас где-то на чердаке есть «Уно», — добавляет Марк задумчиво.

Я краснею еще больше, понимая, что это у меня грязные мысли, и только. «Он тебя разлюбил, Джейми. Ты продолбалась. Он больше не смотрит на тебя так».

— Не уверена, что сейчас идеальный момент копаться в старых коробках.

— Ага. — Он оглядывается так, как будто за последние несколько минут на кофейном столике могло материализоваться семейное издание настолки «Счастливый случай». А потом говорит: — Может, в «Правду или действие»?

— Боже мой. — Я булькаю от смеха. — Я годами не думала об этой игре. Со старших классов.

— Это ничего. Мы наверняка сможем наскрести правила у себя в памяти.

Правила — и это еще щедрый термин — довольно просты. Игроки по очереди задают вопросы. Отвечающий может выбирать: либо сказать правду, либо выпить шот. Довольно прямолинейно, но, когда мы были подростками, это была чума — в основном на вечеринках, на которых Марк был как рыба в воде и на которые меня никогда не приглашали.

— Знаешь, кажется, я вообще в нее никогда не играла.

— Ты была слишком невинна для этого в старших классах.

— Я не была «невинна», — рефлекторно спорю я. — Я была просто…

— Стеснительной, сдержанной и сосредоточенной. Старалась быть удобной. Боялась, что твой папа на тебя разозлится и бросит, если ты продолбаешься.

Марк смотрит на меня так, будто видит. Будто он видел меня все это время.

Это уже чересчур.

— Можно поиграть, — поспешно говорю я. — Если ты найдешь что-нибудь выпить.

Он находит — непочатую бутылку текилы у стенки кухонного шкафа. Он водружает ее на поднос и ставит тот на мягкий коврик у камина, со стопками у каждого края. Мы садимся друг напротив друга, с подносом посередине, и Марк наливает в стопки густую жидкость.

Мне уже не так тревожно. Здесь тепло. Уютно. Я чувствую себя в безопасности, в этаком коконе, пока снаружи ярится вьюга. А еще мне кажется, что мы занимаемся чем-то запретным, делая подобное в комнате, где Марк мог учиться ходить. Пусть это и было давно.

— Почему у меня такое чувство, будто в любую минуту могут зайти твои родители и посадить нас под домашний арест?

— Потому что, когда мы возвращаемся домой в гости, мы откатываемся к тому периоду, когда нам было восемнадцать?

— Тут ты прав. На той неделе я испытала странный порыв пролистать школьные альбомы. Что с нами не так?

— Это довольно распространенное заболевание. Вчера мне написала Мэдди — спросила, не хочу ли я с ней встретиться и влезть ночью в школу.

— О. И что… что ты ей сказал?

У него поднимается бровь.

— А как ты думаешь, Джейми? — Тени ложатся на его лицо так, что мне толком ничего не понять. Поразительно красивый, вот он какой. — Задавай первый вопрос.

— О. Э… Давай посмотрим.

Я поднимаю глаза, изучая отблески пламени на потолке. Есть миллион вещей, которые я хочу узнать о Марке, но только две с половиной из них не причинят мне боли. Иногда счастье в неведении.

— Почему ты не поехал в круиз с родителями и Табитой?

— Встреча акционеров. Три дня назад.

— А. — Я киваю. — Э… видимо, твоя очередь?

Марк не колеблется. Его вопрос как будто всегда был с ним, на кончике его языка, готовый вырваться наружу.

— Когда ты в последний раз занималась сексом?

Желудок ухает куда-то вниз. Самую длинную на свете минуту я не могу дышать.

— Надо было догадаться, — сердито гляжу на него я, — что ты начнешь с очень бесцеремонного вопроса.

Марк ухмыляется.

— Ну, я-то знал, что свой ты потратишь во имя поддержания мира. Ну так, последний раз. Когда?

Я опрокидываю шот исключительно назло ему. Дело в том, что Марк знает, что мы с Шейном расстались в том году, когда он сделал мне предложение, а я не смогла заставить себя сказать ему «да», потому что… потому что он — отличный парень, который заслужил отношения с той, кто будет без ума от него. В идеале еще и с той, которая не влюблена в кого-то другого.

Я не собираюсь признаваться, что у меня больше никого не было.

— Надо было тоже спросить, когда у тебя в последний раз был секс, — бормочу я, до сих пор ощущая жжение от текилы в горле. Я смотрю на сильные руки Марка, когда он наливает еще, и уже чувствую легкий туман в голове.

— Это твой вопрос?

— Нет, — рявкаю я. Мне неинтересно знать, как он развлекался после нашей последней встречи. Я бы хотела знать кое-что другое. — Папа много раз приглашал тебя провести с нами Рождество. А ты все время отказывался.

Марк спокойно смотрит на меня.

— Это не вопрос.

— Почему?

Он смотрит на свою все еще полную стопку. Я убеждена, что он выпьет, но его взгляд спокойно встречается с моим.

— Потому что я не был уверен, что хочу проводить у вас время на праздниках.

Мне как будто вонзают в живот лезвие. Приходится стиснуть кулаки, преодолевая почти физическую боль.

— «У вас» — это «со мной» или со всей моей семьей?..

— Без