Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Я пришлю вам фотографию на память.

– Хорошо… если вам так угодно.

Перед сном Алабама заперла дверь на засов и погасила свет. Ей пришлось подождать, чтобы глаза, привыкнув к полной темноте, смогли различить массивную лестницу.

– Может, и надо было выйти за него, мне ведь скоро восемнадцать, – подытожила она, – была бы за ним как за каменной стеной. Необходимо иметь хоть какую-то опору.

Она поднялась по ступеням.

– Алабама, – тихонько окликнул материнский голос, почти неразличимый в потоках темноты, – отец хочет утром тебя видеть. Тебе придется встать к завтраку.

Во главе стола над серебряной утварью возвышался судья Остин Беггс, предельно собранный, организованный, уверенный в осмысленности своей жизни, подобный первоклассному спортсмену, который замирает перед тем, как включить свои ресурсы.

Обращаясь к Алабаме, он ее подавлял.

– Я не допущу, чтобы имя моей дочери трепали на каждом углу.

– Остин! Она только окончила школу, – запротестовала Милли.

– Тем более. Что ты знаешь об этих офицерах?

– По-жа-луй-ста…

– Джо Ингэм сам сказал мне, что его дочь привели домой в состоянии безобразной интоксикации; она призналась, что алкоголь давала ей ты.

– Она могла бы не пить – это была вечеринка первокурсников, и я наполнила джином свой детский рожок.

– И напоила дочку Ингэма?

– Ничего подобного! Она увидела, что все вокруг веселятся, и решила не ударить в грязь лицом, но при этом сама не смогла придумать ни одной шутки, чтобы получилось смешно, – высокомерно ответила Алабама.

– Тебе придется найти для себя более осмотрительную манеру поведения.

– Да, сэр. Знаешь, папа! Мне уже невмоготу сидеть на крыльце, бегать на свидания и видеть, как все вокруг разлагается.

– Мне кажется, тебе есть чем заняться, не развращая других.

«Заняться нечем, кроме как пить и крутить любовь», – возразила про себя Алабама.

Ее сильно угнетало чувство собственной ничтожности, ощущение, что жизнь ускользает, пока июньские жучки облепляют влажные плоды смоковниц, как мухи – открытую рану. В голой, сухой бермудской траве вокруг пеканов скрытно копошились рыжевато-коричневые гусеницы. Плотно сплетенные лозы сохли на осенней жаре и пустыми панцирями саранчи свисали с выжженных зарослей у колонн дома. Желтое солнце провисало над лужайками и разбивалось о комковатые хлопковые поля. Плодоносный ландшафт, щедрый на урожай в другие времена года, распластался вдоль дорог и уныло стелился ребристыми опахалами разочарования. В птичьих трелях слышался диссонанс. Ни мулы на лугах, ни люди на песчаных дорогах не могли выносить жару, затаившуюся между впадинами глинистых берегов, а доминанты кипарисовых болот, отделявших лагерь от частных городских владений, умирали от солнечного удара.

Вечернее солнце будто бы застегнуло розовые складки неба и устремилось в город за офицерским автобусом, перевозившим как молодых служак, так и старых, у которых выдался свободный вечер для поиска тех оправданий мировой войны, какие только мог предложить городок в штате Алабама. Всех этих военных Алабама знала, но с разной долей сентиментальности.

– Никак ваша жена в городе, капитан Фаррли? – раздался голос в тряском рыдване. – Кажется, вы нынче в приподнятом настроении.

– Она здесь, но я еду на свидание со своей девушкой. Потому и радуюсь, – коротко ответил капитан и стал присвистывать себе под нос.

– Ага.

Совсем молоденький лейтенант растерялся. Надумай он сказать капитану «О, прекрасно» или «Как здорово!» – это смахивало бы на поздравление с мертворожденным ребенком. А реплика «Да уж, капитан, это будет скандал, каких свет не видывал» годилась бы только для того, кто вознамерился пойти под трибунал.

– Ну что ж, удачи; я со своей встречаюсь завтра, – выдавил наконец молодой лейтенант и затем, чтобы подчеркнуть отсутствие предрассудков, повторил: – Удачи.

– А сам – побираться: бегом на Беггс-стрит? – внезапно спросил Фаррли.

– Ну да, – неуверенно хохотнул лейтенант.

Автобус выпустил их на бездыханную площадь в центре города. В огромном пространстве, ограниченном низкими зданиями, эта колымага выглядела миниатюрной, словно карета перед дворцом на старинной гравюре. Прибытие автобуса не произвело никакого впечатления на спящий в столь ранний час город. Старый рыдван извергнул из себя груз пульсирующего мужского начала и кипучих уставных ограничений в лоно этого бесхребетного мира.

Капитан Фаррли перешел через дорогу к стоянке такси.

– Беггс-стрит, дом пять, – громко и требовательно скомандовал он, чтобы его слова уж точно были услышаны лейтенантом, – да поживее.

Когда авто рвануло с места, Фаррли с удовлетворением прислушался к натужному смеху сослуживца, пронзающему оставленную позади тьму.

– Здравствуй, Алабама!

– Приветик, Феликс!

– Меня зовут не Феликс.

– Но тебе идет. А как тебя зовут?

– Капитан Франклин Макферсон Фаррли.

– У меня голова войной занята, я бы нипочем не вспомнила.

– Я написал о тебе стихотворение.

Алабама взяла протянутый ей листок бумаги и поднесла к свету, который падал сквозь жалюзи, будто бы образуя нотный стан.

– Это же про Вест-Пойнт, – расстроилась она.

– Невелика разница, – сказал Фаррли. – У меня такие же чувства к тебе.

– Значит, Военная академия Соединенных Штатов только рада, что тебе полюбились ее серые глаза. Ты забыл последнее четверостишие в такси или решил придержать машину на тот случай, если я открою стрельбу?

– Машина ждет на тот случай, если мы с тобой надумаем прокатиться. В клубе нам появляться не стоит, – сказал он серьезно.

– Феликс! – укоризненно воскликнула Алабама, – ты же знаешь: сплетни меня не волнуют. Никто не обратит внимания, что мы вместе: война – веская причина для появления множества военных.

Она прониклась жалостью к Феликсу и растрогалась, что он не хочет ее компрометировать. На волне дружбы и нежности:

– Просто не бери в голову, – сказала она.

– Сегодня причина – это моя жена, – отчеканил Фаррли, – она приехала и может там появиться.

Он даже не принес извинений.

Алабама опешила.

– Раз так, поехали кататься, – наконец выговорила она. – А потанцевать можно в любую другую субботу.

Любитель горячительных напитков, затянутый в офицерскую форму, он был взращен на английских бифштексах и закален своей непогрешимой, бесчувственной, разгульной галантностью. Пока они ехали вдоль горизонтов молодости и залитой лунным светом войны, Фаррли не раз исполнил песенку «За милых дам». Южная луна – луна пьяная и душная. Когда она в своем сладостном дурмане топит и поля, и шуршащие песчаные дороги, и липкие изгороди из кустов жимолости, твои отчаянные попытки уцепиться за реальность смахивают на борьбу против первого дуновения эфира. Он сжал в объятиях ее упругое стройное тело. От нее веяло розой «чероки» и портовыми сумерками.

– Я собираюсь ходатайствовать о переводе, – в нетерпении выпалил Феликс.

– Зачем?

– Чтобы не выпадать из самолетов и не засорять обочины шоссе, как прочие твои кавалеры.

– А кто у нас выпал из самолета?

– Твой усатый дружок с мордой таксы – по пути в Атланту. Бортмеханик разбился, а лейтенант пошел