Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– …но нас там не было.

– Мы даже сейчас не там. – В тревоге обернувшись, Алабама обняла Дэвида. – Или как?

– Неизвестно… или как?

Они посмеялись.

– Загляни в газету – проверь.

– Какие мы глупые, да? – одновременно заговорили они.

– Ужасно глупые. Смех, да и только… ну, все равно я рада, что мы – знаменитости.

Сделав три быстрых шажка по кровати, Алабама спрыгнула на пол. За окном серые дороги подтягивали коннектикутские горизонты из прошлых времен и дальних краев к судьбоносному перекрестку. Безмятежность праздных полей охранял каменный страж. Из-под перистых крон каштанов выползало шоссе. На жаре увядали кусты вернонии; красные звездчатые цветки пеленой обволакивали их стебли. Гудрон плавился на солнце и стекал по крутым дорожкам. Этот дом стоял там испокон веков, ухмыляясь себе в щетину золотарника.

Лето в Новой Англии – сущая епископальная служба. Земля невинно купается в зеленом первозданном пространстве; лето обрушивает свое творение и лопается, как спинка японского кимоно, взрывается, бурно протестуя против нашего чувства собственного достоинства.

Алабама одевалась и приплясывала от радости, ощущая свою необыкновенную грациозность и прикидывая, как будет тратить деньги.

– Что еще пишут?

– Пишут: необыкновенно хороши.

– Вот видишь… – начала она.

– Нет, я пока ничего не вижу, но надеюсь, что все обойдется.

– Я точно так же… Дэвид, не иначе как это про твои фрески.

– Да уж, конечно, не про нас с тобой: у тебя мания величия.

Резвясь на десятичасовом утреннем солнце, искристом, как творения Лалика[17], они смахивали на пару взъерошенных силихэм-терьеров.

– Ой, – простонала Алабама из недр гардеробной, – Дэвид, посмотри на этот чемодан – ты подарил его мне на Пасху.

Поставив чемоданчик из серой свиной кожи на видное место, она продемонстрировала большое размытое пятно желтого цвета, безнадежно испортившее атласную подкладку. Алабама в расстройстве не сводила глаз с мужа.

– Дама нашего круга не может появиться в городе с таким чемоданом, – сказала она.

– Тебе нужно обратиться к врачам… А что с ним случилось?

– Я одолжила его Джоан в тот день, когда она приехала и отчитала меня за то, что я сложила туда детские пеленки.

Дэвид издал осторожный смешок.

– Какая муха ее укусила?

– Она заявила, что мы должны экономить.

– Почему ты ей не сказала, что мы уже всё спустили?

– Я так и сказала. По-моему, она сочла это безрассудством, тогда я добавила, что у нас вот-вот будут новые поступления.

– А она что? – не моргнув глазом, спросил Дэвид.

– Она заподозрила неладное; сказала, что у нас с тобой все против правил.

– Люди всегда стоят на том, что с их родственниками не должно происходить ничего особенного.

– Больше не будем ее приглашать… Все, Дэвид, жду тебя в пять в холле отеля «Плаза»… я на поезд опаздываю.

– Не тревожься. До свидания, милая.

Дэвид только крепче сжал ее в объятиях.

– Если в поезде кто-нибудь надумает тебя похитить, говори, что принадлежишь мне.

– Если ты пообещаешь, что не бросишься под…

– До сви-да-ни-я!

– Мы ведь обожаем друг друга?

Винсент Юманс[18] писал музыку для послевоенных сумерек. Совершенно прекрасных. Они висели над городом, как постиранные вещи цвета индиго, создавая себя из асфальтовой пыли, и закопченных теней под карнизами, и дуновений воздуха, выдыхаемого закрывающимися окнами. Они зависали над улицами, как белый туман над болотом. Сквозь мглу весь мир устремлялся на чаепитие. Девушки в коротких летящих пелеринках, в длинных струящихся юбках и соломенных шляпках-тазиках сидели в такси перед «Плаза-гриль»; девушки в длинных атласных пальто, цветных туфельках и в соломенных шляпках, похожих на крышки от люков, плясали под льющуюся, как водопад, музыку в бальных залах отелей «Лоррейн» и «Сент-Реджис». В сумеречное время между чаем и ужином, когда закрываются роскошные окна, под угрюмыми железными попугаями «Билтмора» ореол вокруг золотых стриженых головок разбивался о черные кружева и бутоньерки; шум от кружения по-современному высоких и тонких силуэтов заглушал звяканье чайных чашек в «Рице».

Одни люди ждали других, крутили ворсинки на стволах пальм, превращая их в кончики темных усов, и делали короткие надрывы на нижних листьях. В них играла молодость: к полуночи опьянение Лиллиан Лоррейн[19], облюбовавшей бар на крыше театра «Новый Амстердам», достигало космических масштабов, а по осени напивались даже целые футбольные команды, нарушая спортивный режим и распугивая официантов. Мир полнился заботливыми родителями. Дебютантки переговаривались: «Это Найты?» или: «Я видела его на выпускном. Дорогуша, умоляю, познакомь нас». – «А толку-то? Они друг друга о-бо-жа-ют», – носилось в светской монотонности Нью-Йорка.

– Найты, кто же еще? – наперебой сообщали девушки. – Вы видели его картины?

– Я бы предпочла день за днем видеть его самого, – отвечали другие.

Серьезные люди воспринимали эту чету вполне серьезно; Дэвид разливался соловьем о визуальном ритме и воздействии небулярной физики на соотношение первичных цветов. За окнами в пылком пренебрежении к собственной значимости жался город, увенчанный золотым сиянием. Верхний ярус Нью-Йорка сверкал, как золотистый балдахин над троном. Дэвид и Алабама растерянно смотрели друг на друга – о том, что касалось появления в семье ребенка, спорить было немыслимо.

– Итак: что сказал врач? – настойчиво допытывался Дэвид.

– Говорю же тебе… Он сказал: «Здравствуйте!»

– Не паясничай. Что еще он сказал?.. Мы оба должны быть в курсе его мнения.

– Тогда у нас будет ребенок, – с видом собственницы объявила Алабама.

Дэвид пошарил в карманах.

– Прости… Наверно, дома забыл.

А сам думал, что теперь их будет трое.

– Что забыл?

– Успокоительное.

– Я всего лишь сказала «ребенок».

– Ну да.

– Надо бы навести справки.

– У кого?

Почти у всех знакомых были свои теории: лучший джин в городе – от «Лонгэйкр фармэсиз»; тяжелое похмелье снимают анчоусы; метиловый спирт распознается по запаху. Все знали, где найти белый стих у Кейбелла[20] и как достать билеты на игру команды Йеля, что мистер Фиш проживает в аквариуме и что в полицейском участке Центрального парка, кроме сержанта, есть и другие копы… но что значит завести ребенка, не знал никто.

– Думаю, тебе надо расспросить маму, – сказал Дэвид.

– Ой, Дэвид, оставь! Она подумает, что я не знаю, откуда берутся дети.

– В таком случае, – осторожно сказал он, – я спрошу своего агента: он стреляный воробей.

Город покачивался в приглушенном рокоте, похожем на жидкие аплодисменты, которые долетают из огромного зала до стоящего на сцене актера. Из «Нового Амстердама» «Две крошки в голубом» и «Салли»[21] били по барабанным перепонкам и неуклюже ускоряли ритм, словно призывая всех стать неграми и заядлыми саксофонистами, вернуться в Мэриленд и Луизиану; музыка звучала так, будто вокруг были