Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Ладно, как скажешь. Мои руки так загрубели, что оставляют на шелке зацепки – никчемный из меня теперь портняжка.

– Все равно получилось красиво, просто идеально. На мне даже лучше сидит, чем на Джоан.

Алабама вытащила из сундука и расправила пышный, летящий шелк, чтобы представить, как он будет трепетать на ветру и как смотрелся бы где-нибудь в музее на Венере Милосской.

«Вот бы прямо сейчас на бал, – думала Алабама, – такая красота. А то ведь вся изведусь в ожидании».

– Алабама, о чем задумалась?

– О радостях.

– Это хорошая тема.

– И о собственном очаровании, – поддразнил Остин. Вхожий в уголки тщеславия своих родных, он сам, напрочь лишенный подобных черт, забавлялся, наблюдая их у дочерей. – Вечно любуется собою в зеркале.

– Папа! Ничего подобного!

Впрочем, она знала, что действительно чаще, чем того требует ее не более чем удовлетворительная внешность, крутится перед зеркалом – лишь для того, чтобы отыскать в себе нечто большее, неожиданное.

В замешательстве она скользнула взглядом по бесхозному, словно свалка примул, соседскому участку, на который выходили окна.

Пунцовые плети шиповника устилали пятерку вызывающих солнцезащитных экранов; у сарая блекло-лиловыми балдахинами клонились к земле стебли алтея; Юг словно бы зазывал к себе гостей, не указав адреса на гравированном приглашении.

– Милли, если она собирается это носить, не разрешай ей загорать до черноты.

– Она еще ребенок, Остин.

По случаю грядущего вечера танцев был перешит розовый наряд Джоан. Мисс Милли уже застегивала крючки на спинке платья. Комнатная духота становилась нестерпимой. Не успеешь взбить волосы с одного боку, как они облепляют шею с другого. Милли принесла для дочки бокал холодного лимонада. У той вокруг носа кольцами спрессовалась пудра. Они вышли на открытую террасу. Алабама заняла подвесную скамью. Для нее это был почти что музыкальный инструмент: она приноровилась теребить цепи, чтобы извлекать из них веселую трель или сонное недовольство нудным затяжным свиданием. Алабама уже давно была полностью готова; время, остававшееся до намеченной встречи, текло впустую. Почему же никто не заезжает и даже не звонит? Почему ничего не происходит? У соседей часы пробили десять.

– Если они прямо сейчас не появятся, ехать будет слишком поздно, – беззаботно высказалась Алабама, делая вид, будто ей все равно.

Затишье летнего вечера нарушили сдавленные неразборчивые крики. Из дальнего конца улицы сквозь знойное марево долетал клич мальчишки-газетчика.

– Экстрен… выпуск! Экстрен… выпуск! Важное со…оп…щение.

Эти вопли метались из стороны в сторону, нарастали и затихали, подобно откликам паствы в храме.

– Что стряслось, мальчик?

– Не знаю, мэм.

– Вот, держи, мальчик. Давай сюда газету!

– Как жутко, папа! Что это означает?

– Для нас это может означать войну.

– Но людей ведь предупреждали не плыть на «Лузитании»[11], – сказала Милли.

Остин досадливо запрокинул голову.

– Быть такого не может, – отрезал он, – никто не имеет права выносить предупреждения нейтральным странам.

У тротуара затормозил автомобиль, в котором теснились юнцы. Из темноты раздавался протяжный, оглушительно резкий свист; на тротуаре не было ни души.

– Ты никуда не поедешь, пока за тобой не зайдут, – сурово произнес судья.

Под лампой, горевшей в холле, у него был авантажный и серьезный вид – не менее серьезный, чем предполагаемая война.

Сравнив своих приятелей с отцом, Алабама устыдилась. Один из юношей вышел из автомобиля и распахнул калитку; как Алабама, так и ее родные сочли возможным увидеть в этом компромисс.

«Война! Грядет война!» – пронеслось у нее в голове.

От волнения у нее замерло сердце, а ноги, взмывая над ступеньками, сами понесли ее в сторону ожидавшего автомобиля.

– Война будет, – вырвалось у Алабамы.

– Значит, бал сегодня удастся на славу, – ответил ее кавалер.

Весь вечер Алабаму не покидали мысли о войне. Бытие обещало расколоться на новые переживания. С подростковым ницшеанством она уже планировала, как с переменой курса избежит ощущения удушья, которое, похоже, давило на ее родных: на сестер, на мать. А ей самой, внушала она себе, доведется бодро шагать с вершины на вершину[12], останавливаясь лишь для того, чтобы нарушать границы и восторгаться, а если цена окажется чересчур высока… ну что ж, заранее средств не напасешься. Переполняемая такими дерзкими рассуждениями, Алабама пообещала себе, что в будущем, если душа ее изголодается и возопит о хлебе насущном, то пусть без сожаления и угрызений совести гложет камень, который, может статься, ей поднесут. Она неустанно внушала себе, что важно только одно: с первой попытки взять все, что можно. И старалась вовсю.

III

– Эта – самая неуемная из сестер Беггс, но в ней чувствуется порода, – судачили в городе.

Алабама знала, какая о ней идет молва: вокруг нее увивалось столько юношей, которые порывались ее «защитить», что оставаться в неведении было просто невозможно. Откинувшись на спинку подвесной скамьи, она старалась увидеть себя со стороны в нынешней ситуации.

«Порода! – думала она. – Надо понимать, я никогда не обманываю их ожиданий, устраивая сцену, – что-что, а себя показать я, черт побери, умею».

«Этот смахивает на величавого пса, – подумала она о статном офицере, который оказался рядом, – ни дать ни взять – благородный борзой, да и только! Интересно, уши у него достают до кончика носа?» Мужчина растворился в этой метафоре.

На его продолговатом лице застыла скорбно-сентиментальная грусть, средоточием которой и служил настороженный кончик носа. Время от времени офицер рвал себя в клочья и дождем осыпался у нее над головой. Его, очевидно, не отпускало эмоциональное напряжение.

– Юная леди, как по-вашему, вы смогли бы прожить на пять тысяч в год? – благожелательно поинтересовался он и, немного подумав, уточнил: – На первых порах.

– Смогла бы, но не хочу.

– Тогда почему вы меня поцеловали?

– Да потому, что никогда еще не целовалась с усачом.

– Такая причина не вполне…

– Не вполне. Но она ничуть не хуже тех, которыми девушки зачастую оправдывают свой уход в монастырь.

– Тогда мне бессмысленно тут задерживаться, – печально выговорил офицер.

– Видимо, да. Уже половина двенадцатого.

– Алабама, ваше поведение совершенно невозможно. Вы же знаете, какая о вас идет дурная слава, но я, невзирая на это, делаю вам предложение и…

– И злитесь, потому что я отказываюсь сделать из вас честного мужчину.

Офицер будто бы спрятался за обезличенностью мундира.

– Сами же будете локти кусать, – ядовито бросил он.

– Надеюсь, – парировала Алабама. – Люблю расплачиваться за свои поступки – тем самым я себе внушаю, что ничего не задолжала этому миру.

– Уподобляетесь дикарям-команчам. Вам нравится изображать порочность и жестокость?

– Наверное… но вообще говоря, случись мне вдруг раскаяться – и я в тот же день сделаю об этом запись в уголке каждого приглашения на