Камень небес - Валерий Викторович Дмитриевский

ветром, остатки муки и сахара в мешках промокли и окаменели, вермишель и рожки в картонных коробках раскисли. Кое-как мы перетаскали всё это в вертолёт, и когда сели на Жерго, я не смог удержаться в узде. Злость на Колечкина, который не удосужился ликвидировать лагерь на озере, а целыми днями рыбачил (на шпагате, протянутом между лиственницами, вялился хариус) да играл в картишки с рабочими, была только поводом. Я устроил ему выволочку за испорченные продукты, кричал: «Где раздолбай, там несчастье», – говорил, что он будет за них платить, – а сам понимал, что это нервный выхлоп за все кошмарные дни, сброс предохранителя… Коля был виноват, но он с парнями был всё время здесь, они выносили Тоню в лагерь, они были с ней рядом, пока не пришёл вертолёт из Багдарина, они участвовали – в отличие от меня… Однако извиниться я не нашёл сил. Коля взъерошился, как воробей перед снегом, Кроха с Толиком помалкивали, а Гладышев держал нейтралитет, изредка что-то у меня спрашивая. Так мы и долетели до Нижнеангарска почти в полном молчании.

Разгрузив вертолёт на «Урал» Серёги Плотникова, мы втиснулись в легковой уазик и поехали на базу. Толя Янкин, обычно травивший за рулём анекдоты и сам же первый над ними хохотавший, был непривычно хмур и немногословен. Я не стал его ни о чём расспрашивать – придётся узнавать ещё о многом.

Несмотря на то, что был шестой час вечера и рабочий день закончился, на крыльце конторы стоял Круглов и курил. Машина остановилась, и он направился ко мне.

– Вот и главный геолог приехал! – воскликнул он, тряся мою руку. – Как долетели? Всё вывезли?

– Всё нормально, Сергей Филиппович, – ответил я. – Какой ещё главный геолог?

– Приозёрной партии, конечно. Не будем на ходу, пошли ко мне.

Он распорядился отвезти Гладышева с Аркашей в поселковую гостиницу и завёл меня в кабинет.

– Такие дела, – говорил Круглов, сидя за лаврухинским столом. Его чапаевские усы никак не вязались с полосатым галстуком в вырезе строгого чёрного пиджака. – Вчера пришёл приказ: Бутько перевести в старшие геологи, тебя – на его место. Рокировочка… Кирилл поедет на Илигир, вместо Коркина. А Виктор в Иркутске будет работать, в экспедиции. Там ему проще будет, с двумя детьми.

Начинается… утро в деревне. Не успел прилететь – сразу новостями лупят, как дубиной по башке. За что Кирилла-то сняли? Его вины ни в чём нет!

Я так и сказал Круглову. Он возразил:

– Бутько обязан нести ответственность по должности. Комиссия решила, что он не обеспечил. На участке у вас не был, работу правильно не организовал.

– Но вы же знаете, с каким трудом мы туда залетали! А вылетали и того трудней. Он мог бы застрять на полмесяца, если не больше. Да и какой смысл ему нас организовывать? Мы сами прекрасно организовались. Кстати, могу я почитать материалы комиссии?

– Почитаешь, почитаешь… Если бы вы прекрасно организовались, ничего бы не случилось.

– Тогда мы и виноваты! А Кирилла за что?

Круглов разозлился:

– Ты что, самый умный? Комиссия установила, кто и в чём виноват! Раз она решила, значит, так и есть!

– А что, Бессонов и я вообще не при делах? И вы тоже?

Сергей Филиппович устало потёр лоб:

– Мне выговор. По партийной линии тоже. А поскольку я недавно за начальника, снимать не стали. Некого назначить…

Он посмотрел на меня с укором.

– Чего кричишь? Бессонова со строгим выговором перевели обратно в техники. И тебе строгий выговор… Завтра принимай у Кирилла дела. Радоваться должен, что не прислали к нам кого-нибудь со стороны.

– Чему тут радоваться…

– Ладно, всё, поговорили, – сказал Круглов. – Иди отдыхай. Все дела – завтра.

– А с хрусталём как же? Кому-то надо будет отчёт писать.

– Ты и напишешь. В первый раз, что ли. Бессонов и Колечкин помогать будут.

А юноша Иоанн доставил [вам] сферический хрусталь для эксперимента, и я обучил его, как показать и объяснить эту тайную вещь. И нет никого во всей Италии и двоих в Париже, кто смог бы указать достаточную причину в отношении этой части.

Роджер Бэкон, «Opus Tertium» («Третье сочинение»)

Всю дорогу пешком до дома я размышлял над тем, как же это всё повернулось, что все пострадали, а я один выиграл – пошёл на повышение. За то, что в моём отряде погиб человек! И как мне теперь быть?

Не в первый раз я попадаю в такую ситуацию… В институте на первом курсе сдавали последний экзамен сессии – начертательную геометрию. Я в ней абсолютно ничего не понимал, хотя часами добросовестно просиживал в библиотеке над учебником и консультировался у наших записных отличников. Толку было мало, так что в конце концов они вынуждены были признать меня в этой науке полным тупицей. И на экзамене я кое-как тащился к троечке. Рудаков, преподаватель, открыл мою зачётку – там стояли три «отл.»: по истории КПСС, математике и химии. Вот как-то изловчился я и на школьном багаже первый семестр по этим предметам продержался. Он хмыкнул, ещё немного послушал, как я, краснея и потея, проламываюсь к решению простейшей, как мне потом объяснили, задачки, и вдруг сказал: «Достаточно». Я замолк, он расписался в зачётке и протянул её мне: «Вы свободны». Выйдя из аудитории, я раскрыл синенькую книжечку, чтобы воочию посмотреть на свой «уд.». И увидел четвёртое «отл.». Я возмутился, вернулся к преподу и потребовал, чтобы он исправил оценку на адекватную. А он наорал на меня и выгнал, обозвав, как и Круглов, самым умным. Я вместе с отличниками стал получать повышенную стипендию (для этого и кинул Рудаков незаслуженную кость бедному студенту) и каждый раз, когда староста группы отсчитывал мне сверхнормативные рублишки, чувствовал неловкость, будто кого-то нагло обманываю.

Или вот калымил я лаборантом в Геологическом институте на третьем курсе. Учебные и комсомольские дела вкупе с вечерними тренировками по баскетболу в вузовской команде отнимали много сил и времени, и я частенько прогуливал те часы, когда в подвале-лаборатории должен был обрабатывать на виброистирателе пробы своего шефа-аспиранта. Получив тем не менее за месяц полную зарплату, я пришёл к нему в кабинет, чтобы вернуть сумму, пропорциональную моим прогулам. Аспирант не орал и не обзывал меня умником – он спокойно объяснял, что свою честность я должен проявлять не таким способом, а добросовестным отношением к работе, без прогулов и опозданий. А деньги, что уже начислены и выплачены, прошли по всем ведомостям и возврату не подлежат. Это было изощрённое издевательство над личностью, зато