Камень небес - Валерий Викторович Дмитриевский

– Что ты всё молчишь? – спросил Бессонов. – Говори уж чего-нибудь… Тоня так про тебя и написала: ходит и молчит, а о чём думает – неизвестно. Она обо всех написала…

– Она дневник вела?

– Не то чтобы дневник… А просто надо было ей с кем-то поговорить… Будешь в Иркутске, попроси у Витьки почитать. Много любопытного о себе узнаешь. Я тоже о себе кое-что узнал…

Вечер начал синеть, похолодало. Ветер доносил из посёлка собачий лай. Где-то далеко прострекотал мотоцикл.

– Когда мы стали на последнюю ночёвку устраиваться, – тихо говорил Лёня, глядя сквозь оградку, – у неё зеркальце разбилось. Выпало из кармана и – дзынь об камень… Она очень расстроилась. А утром – вот… А ты говоришь – мистика.

Я ни о чём таком не говорил, но представил Тонин страх – жуткий, необъяснимый, как у меня на Каргадоне. Возможно, этот потаённый страх был с ней всю ночь и толкнул её в спину утром, когда она покачнулась на камне…

– Врач, который вскрытие делал, сказал, что никогда не видел такого сердца, – опять заговорил Лёня. – Оно было пустое, как мешочек. Ты понимаешь? Оно выкачало всю кровь из тела… до последнего работало. Она, значит, ждала, надеялась, что мы успеем…

– Так она была в сознании?

– Без разницы. Она всё равно ждала…

Грозное молчание лежащих я слышать перестал. Вокруг была обречённая, смирившаяся печаль. Спокойно лежала Тоня, будто спала. Она никого ни в чём не обвиняла.

– Ладно, – Лёня поднялся со скамейки, постоял, поглядывая то на меня, то на Байкал, светлые воды которого в начинавшихся сумерках хорошо были видны отсюда в прогал между деревьями, и вдруг молча, не простившись, пошёл прочь.

Белые пионы совсем загородили от меня Тонино лицо.

– Да, – ответила Джулия, – вот это действительно рекомендация для голландца, мистер Плейдел; хрусталь и сердце потеряли бы свою ценность, если бы они не были хрупкими.

Вальтер Скотт, «Гай Мэннеринг, или Астролог»

За широкий административный стол Кирилла, покрытый листом стекла, под которым лежали разные бумажки, а сверху стоял письменный прибор из полированного чароита, я садиться не стал – у меня свой есть. Кроме того, я не хотел, чтобы по конторе гулял шепоток насчёт того, что я Кирилла «подсидел». Гулять-то он всё равно будет, но так лишится своего буквального воплощения и со временем, я надеялся, затихнет.

Какая там у нас могла быть передача дел… Я был в курсе всего, что происходило в партии. Мы поговорили о задачах, которые в ближайшее время надо было решить на Илигире, потом я рассказал о своих находках на Каргадоне. Кирилл выслушал меня без интереса и, поколебавшись, спросил:

– Ты считаешь, что всё идёт правильно?

Я помедлил. И ответил:

– Не считаю. Только это ничего не меняет. Решения принимаем не мы.

Он возразил:

– Каждый из нас должен принимать решения. По крайней мере, для себя.

– Для себя я решил.

– Интересно, что? – спросил он с явным вызовом.

– Послушай, – сказал я ему. – Что ты предлагаешь? Чтобы я красиво отказался? Тогда нам посадят сюда, – я стукнул по столу, – чужого дядю. Сто процентов. Ты этого хочешь? Отменять приказ о твоём снятии никто не будет. Тебе же известно, что начальство никогда так не делает.

Он немного обмяк, снял и протёр очки, что-то говорил про то, что мы же друзья, а я его, получается, чуть ли не предал, а он от меня этого не ожидал, ведь случай произошёл в моём отряде, и пусть это останется на моей совести… Трезво оценить сложившуюся ситуацию он не хотел. Я не стал больше ничего ему объяснять. Сам со временем дозреет.

Я пошёл к Круглову и взял у него материалы расследования комиссии. Солидная получилась папка. Много чего было в ней подшито… Отсинькованные копии – карта с нашими маршрутами этого сезона, где особым значком было отмечено место происшествия, и нарисованный от руки план лагеря со всеми расстояниями. Скопированные на диковинном аппарате – ксероксе – в «БАМтоннельстрое» журнал инструктажа по технике безопасности с нашими автографами; журнал регистрации маршрутов, в который Лёня всё-таки вписал задним числом их последний с Тоней выход; протокол осмотра тела и то самое заключение судмедэксперта Филенко, которое я слышал по радио. А также куча объяснительных, в том числе от Крохи, Загузина и Павла. Павел и Кроха в своих записках коротко рассказали о событиях в день происшествия, а Загузина потянуло на подробности, и он невзначай заложил меня и Лёню, с простецким недомыслием упомянув о том, что мы с Колей залетели на Жерго раньше всех. Это не было сознательным ябедничеством в стиле Перегудова, но дало комиссии лишний козырь – они сразу докопались, что рация у нас отсутствовала.

Уже после похорон комиссия, оказывается, летала на участок для осмотра места происшествия и составила соответствующий протокол. Там было написано, что лагерь на Жерго установлен на затопляемом берегу, – хотя наши палатки располагались в кондовом лиственничном лесу, который не смог бы вырасти, если бы берег заливался водой, а из этого следовало, что половодья здесь не было уже лет двести, а то и больше. В протоколе было отмечено также, что в лагере отсутствовал пожарный щит с огнетушителем, лопатами, багром, вёдрами и ящиком с песком. Речку, полную воды, в двух шагах от палаток, при наличии которой этот ящик превращался в бесполезный атрибут, детскую песочницу, они в упор не заметили – надо же им было указать на какие-то недостатки. А огнетушитель у нас висел на дереве рядом с кухней, где всегда можно было и вёдра для тушения пожара взять. Я хорошо помнил горящую палатку в Засаранке… Словом, ковыряли-ковыряли, а в заключении написали: произошедший несчастный случай является результатом «невнимательности и неосторожности пострадавшей». Всё в ажуре.

Я вернул папку Круглову. Её содержимое было лишено всякого смысла. Кто хотел, тот остался невиновен. Кто не хотел, тоже. Я не был знаком с формулировками приказа, о котором говорил Круглов, но выговоры и разжалования не имели к Тоне никакого отношения, они были вынесены за якобы неправильно установленный лагерь, отсутствие в нём пожарного щита, наши несколько дней в тайге без радиосвязи и ещё какие-то мелочи – в общем, за необеспечение безопасного ведения работ. Кирилл прав: каждый должен всегда решать для себя сам. А так – мало ли что можно написать на бумаге. Она, как известно, стерпеть может всё.

Хрупка хрустальная посуда —

Узорный рыцарский бокал,

Что, извлечённый из-под спуда,

Резьбой старинной