Камень небес - Валерий Викторович Дмитриевский

Стекло звенит от колыханья,

Его волнуют пустяки:

То учащённое дыханье,

То неуверенность руки.

Весь мир от шёпота до грома

Хотел бы высказаться в нём,

Хотел бы в нём рыдать, как дома,

И о чужом, и о своём.

Оно звенит, стекло живое,

И может вырваться из рук,

И отвечает громче вдвое

На приглушённый сердца стук.

Одно неверное движенье —

Мир разобьётся на куски,

И долгим стоном пораженья

Ему откликнутся стихи.

Мы там на цыпочках проходим,

Где счастье дышит и звенит.

Мы дружбу с ангелом заводим,

Который прошлое хранит.

Как будто дело всё в раскопках,

Как будто небо и земля

Ещё не слыхивали робких,

Звенящих жалоб хрусталя.

И будто эхо подземелий

Звучит в очищенном стекле,

И будто гул лесной метели

На нашем праздничном столе.

А может быть, ему обещан

Покой, и только тишина

Из-за его глубоких трещин

Стеклу тревожному нужна.

Варлам Шаламов, «Хрусталь»

Через год, в августе, когда мы с Кириллом отправились, как обычно, пешком на буровые Илигирского месторождения, находившиеся на горе в трёхстах метрах выше жилых домиков, и поднялись немного по крутой тракторной дороге, у меня вдруг сильно закружилась голова и учащённо забилось сердце, будто в один момент я заглотил бутылку коньяку. Постоял на месте, помотал головой, отдышался и снова попробовал идти. Всё повторилось. Не понимая, что происходит, я попросил Кирилла проводить меня обратно в балок: «Отлежусь немного».

Отлежаться не получилось, и на долгих восемь месяцев я вынужден был отойти от активной работы, периодически улетая в Иркутск лечиться от вегето-сосудистой, или нейроциркуляторной, дистонии – такой мне поставили диагноз. Лечение эффекта почти не давало, нередко прямо на улице меня настигало головокружение на грани потери сознания, и потому я всегда носил с собой пузырёк нашатырного спирта – несколько раз только этот пузырёк не дал мне грохнуться в обморок посреди улицы. Однажды пришлось прямо с тротуара махнуть проезжавшей «скорой», которая отвезла меня домой, к матери, и она вызвала врача на дом.

Какая тут диссертация – я всерьёз боялся, что в один не самый прекрасный день мне не помогут ни нашатырь, ни валидол, которым я укрощал возникавшее иногда бешеное сердцебиение. Закрыв больничный лист после курса процедур, я приходил к Матусевичу с теми же жалобами уже через неделю. Когда это повторилось раза три, он настоял собрать консилиум, на котором я услышал от заведующей неврологическим отделением Корзуновой, что порчу поликлинике все показатели, и был зачислен в симулянты. Не чувствуя в себе сил никому ничего доказывать, я мысленно отправил государственных врачей по известному, хотя и недостижимому, адресу и одно время ходил к китайским целителям, в какой-то момент заполонившим все лечебные заведения Иркутска, на иглоукалывание, заплатив чувствительные для нашей семьи деньги. Но после того как я, лёжа в палате с двумя десятками иголок в спине, которые воткнула миниатюрная желтолицая Гуань, чуть не отключился, вера в волшебство тибетской медицины во мне была уничтожена окончательно. И я пошёл к легализовавшимся во множестве (что не запрещено, то разрешено) отечественным экстрасенсам на сеансы медитации и ребёфинга[16]. Двое молодых мужчин и две тридцатилетние девицы по очереди делали над моей головой пассы, ощупывая руками мою ауру, качали головами и уходили пить чай – восстанавливаться. С кухни (они снимали для своих сеансов квартирку в Академгородке) доносилась обычная перебранка: кто из них больше работает, а кто только чайком расслабляется. Пройдя курс и убедив себя, что есть какое-то улучшение, я однажды встретил на улице одного из магов и посочувствовал: тяжёлая у вас работа, такая нагрузка на мозг! Он ответил, что на БАМе было тяжелее, да вот подвернулся ему случай – окончил курсы экстрасенсов и понял, что это его призвание. Досадуя, что везде засели одни шарлатаны, я стал голодать по Порфирию Иванову – сорок два часа без питья каждую неделю, стоял под контрастным душем, ел гранаты и грейпфруты, и понемногу обморочная лихоманка стала отпускать меня. Впрочем, я не был уверен, что помогли именно все эти меры, – главным, по-моему, было то, что я в самом начале лечения бросил курить (почему не сделал этого на Каргадоне?). Жаль было потраченных денег, но это надвигался свободный рынок, и мои огорчения ничего не стоили по сравнению с тем, что пришлось пережить полтора года спустя… А пока я лечился, Камалов сделал обратную рокировку – и был прав, так как исполнять свои служебные обязанности я не мог. Теперь Кирилл сидел за своим широким столом, не испытывая никаких комплексов.

Лёня Бессонов, бросив геологию, сначала занялся коммерцией, организовав на пару с приятелем кооператив. Они брали в банке аванс, покупали где-то в Иркутске, скажем, вагон сахару-песку, а здесь перепродавали его с хорошей наценкой во все поселковые и деревенские магазины нашего огромного района. Позднее Лёня заочно окончил нархоз и успешно работал в какой-то фирме, которые стали возникать одна за другой, занимая свободные рыночные ниши. Свой трудоголизм он нейтрализовывал, выезжая с тем же приятелем порыбачить на озёра Ангарского сора. С вечера они ставили сети и коротали ночь в тихой, ленивой беседе за бутылочкой у костра, а утром вынимали улов и ехали домой отсыпаться. Через восемь лет после того случая, день в день, они так же поплыли на лодке снимать сеть. Ночь без сна и выпитая водочка качнули Лёню, когда он выбирал конец, и опрокинули за борт. Резиновые сапоги, как стаканы, моментально наполнились водой, он, барахтаясь, запутался в сети, и озеро быстро втянуло его в себя. Его сосед по лодке вместо того, чтобы нырнуть и вытащить Лёню, вразмашку выгреб на берег и, подняв крик во всё дурное горло, побежал к другим рыбакам. Когда приплыли спасатели, Лёня лежал на спине, опутанный сетью, на глубине всего-то трёх метров, и в светлой воде его лицо с раскрытыми глазами было немного удивлённым.

Коля Колечкин на следующий же день после возвращения с поля уволился от нас и уехал куда-то на дальний Север. О нём несколько лет ничего не было слышно, а потом через его знакомых дошли до нас слухи, что он в одиночку остался на