Гринтаун. Мишурный город - Рэй Брэдбери

Добытого из одуванчиков

Пчелами-мотовками на просеке,

Среди пчелиного жужжания.

Ну и, конечно, изысканные наши вина

Происходили от того же одуванчика,

Что и моя шевелюра, яркая, как летний

                             день;

Я окунался с головой в бадью для дождевой

                             воды

Глаза промыть и вишней красил губы,

Мой крик – мой вопль чистого восторга:

Византия? Нет. Я из племени индейцев,

Девчонок и мальчишек, что зовется Иллинойс.

И все равно гудели пчелы все индейские:

Византия!

Византия!

Среди мифических героев мы росли

И ложкою хлеб Иллинойса намазывали

Светлым джемом – божественною

Пищей, чтобы его разбавить

Арахисовым маслом, воображая,

Будто оно того же цвета, что и

Бедра Афродиты…

Воображая также, что нам принадлежат

                             Зевес

И Тор, низвергнутый с небес.

А на веранде – спокойный и

Решительный – мой дед,

(Легенда из легенд),

Достойный ученик Платона,

Его слова – чистейшая премудрость

И чистым золотом искрится взгляд.

А бабушка, в качалке сидя,

Тем временем «разодранный рукав печали»^[19]

Чинит и вышивает холодные

Снежинки редкой красоты и

Блеска, чтобы припорошить

Нас летней ночью.

Дядья-курильщики

Глубокомысленно шутили,

А ясновидящие тетушки

(Под стать дельфийским девам)

Летними ночами

Всем мальчикам,

Стоявшим на коленках,

Как служки в портиках античных,

Разливали пророческий

Свой лимонад;

Потом шли почивать

И каяться за прегрешения невинных;

У них в ушах грехи,

Как комарье, зудели

Ночами и годами напролет.

Нам подавай не Иллинойс и не Уокиган,

А радостные небеса и солнце.

Хоть судьбы наши заурядны

И мэр наш далеко умом не блещет,

Подобно Йейтсу.

Мы знаем, кто мы есть.

В итоге что? Хотел бы знать я?

Византия!

Византия!