Гринтаун. Мишурный город - Рэй Брэдбери

Я часто терзаюсь вопросом:

Что из себя представляли мои мама

                             и папа?

Может, они стали родителями по

                             недоразумению,

Бесшумно, переминаясь с ноги на ногу,

Недоумевали:

Что же мы натворили?

Зачали, родили, затем

Взрастили сынишку-Горбуна [собора

Парижской Богоматери],

Неисчерпаемого, как плод граната,

Корневище мандрагоры,

Марсианское отродье?

Терзались ли они сомнениями?

И если да, то не высказывались вслух.

Тревоги, не озвученные ими,

Загонялись внутрь, заглушались,

                             подавлялись, когда

Сынуля непутевый мог огорошить мамочку

                             и папочку тирадой вроде:

Всякий, кто курит трубку, благоухающую

                             так приятно…

Или:

Всякий, кто печет отменный клубничный кекс…

…Не может быть совсем отпетым негодяем!

После чего я удалялся восвояси.

Им было невдомек, что я надумал:

Залезть на дерево с пришитыми к спине

Крылами летучей мыши

И с леденцовыми клыками в пасти.

Вот где я обретался!

Что думали они?

Мальчишка малость тронулся?

Затем, домой вернувшись, чтобы прервать свой

                             пост,

Развеивал улыбкой их сомнения,

Трапезничал и, погодя немного,

Я, сытый и довольный,

Изрекал:

Всякий, кто печет отменный клубничный кекс

                             (мама!),

Или:

Всякий, кто двадцать раз переплывает бассейн

                             (папа!),

Не может быть совсем уж полным негодяем.

Вызывала ли у них гнев,

Так и не обрушенный на меня,

Моя неспособность к арифметике

И сверхтупость в математике?

Я долго гадал – не знаю.

Я, кажется, выдавал случайные цифры.

Я мечтал и, будучи застукан за этим занятием,

Делился своими мечтаниями:

Джон Картер – Я – Владыка Марса!

В полночь Барсум

Наводнял мою комнату, переливаясь через

                             край,

Заливался под дверь их спальни,

Заставляя терзаться вопросом:

Кто послал его сюда?

Что его породило и во имя чего?

Но в этот миг, глубокой ночью,

Лунатиком на лестнице,

Не отдавая себе отчета, что я говорю,

Я молвил добрые слова, которым они

                             внимали изумленно

И успокаивались.

Я их благословлял.

Как?

Всей своей любовью.

Шептал я папе-маме возле их постели эти

                             словеса:

Всякий, кто способен в погребе делать

                             доброе вино из одуванчиков…

Или

Всякий, кто печет алые клубничные кексы,

посыпанные белоснежной сахарной пудрой…

…Эгей!

…Не может быть совсем уж отпетым

                             негодяем!