В грозу - Борис Семёнович Неводов

дрему, и тогда внезапно исчезали стол, заставленный кушаньями, и гости, затихал шум. Потом сразу опять все возникало. Анна Степановна открывала широко глаза, озиралась, опасаясь — не заметил ли кто, как она дремала. Откуда-то появилась гармонь; механик из МТС, разбитной парень в яркой цветной трикотажной рубашке, лихо стуча каблуками, плясал русскую; потом заиграли вальс, и Петр Петрович, картинно откинув локти, кружился в паре с Ксашей.

В общем все шло, как обычно у всех на свадьбе, и Анна Степановна забыла про волнения и тревоги, испытанные утром, забыла про войну, про то, что на фронте у нее сыновья, сноха. Война напомнила о себе сама — неожиданно и страшно.

VII

В жизни каждого человека бывают незабываемо тяжкие дни. Они прибавляют в волосах седину, тушат веселый блеск в глазах, проводят по лицу глубокие морщины. И вспоминаются много-много лет спустя.

Утром Анна Степановна, как обычно, отправилась на ферму. Долго и бесплодно возилась с Зоренькой: у коровы оказались тугие соски, она боялась щекотки. Пальцы Масловой, умевшие одним приемом ловко и быстро связывать обрывы ниток на ткацком станке, одеревянели, не слушались. Она то сильно дергала соски, и молоко, звенькая, острой струей лилось мимо дойницы, то еле оттягивала, и тогда в ведро стекало несколько капель.

Зоренька беспокойно переступала с ноги на ногу.

— Стой, Зоренька, стой! — уговаривала Анна Степановна, но корова сердито лягнула, и не успела Маслова подхватить дойницу, как она опрокинулась и молоко пролилось на сопревшую, бурую подстилку. Раздраженная неудачей, Анна Степановна опустилась на подстилку, с досады ударила кулаком по полу.

— Будь ты проклята такая жизнь! Не за свое дело взялась… Пойду к Червякову, скажу по-честному — не могу. Себя замучаю, корову испорчу.

Но ей тут же представилось торжествующее лицо Евдокии, послышался насмешливый голос: «На словах больно горазда, куда там, а дела коснулось, коровы не выдоила. Вот докажи теперь».

«И докажу», — упрямо возразила Маслова, подняла дойницу, подсела к корове. — «Думала, так, сразу, взялась за соски и дело пошло. Нет, ты попыхти, помучайся, всякий опыт горько дается. Вспомни креп-де-шин».

Как-то на фабрике, это было давно, ее перевели с суровья на выделку креп-де-шина. Работа эта хорошо оплачивалась и считалась почетной. Но в первые дни Маслова испытывала только недовольство собой: нитки часто рвались, в кусках зияли пропуски. Контролер ОТК сокрушенно сообщал:

— Опять брак. Не ладится у тебя дело.

В тот месяц она почти ничего не заработала, и подружки подсмеивались:

— Ну, как на почетной?

— А ну ее к чорту и с почетом! Пойду к начальнику смены, попрошусь обратно на суровье.

Но не пошла, не попросилась: было стыдно своей беспомощности. Маслова изучила основу, освоила станок, научилась сразу разыскивать обрывы и быстро связывать нитки. А через два месяца давала столько же ткани, как и старые ткачихи…

Анна Степановна уже заканчивала дойку, когда подошла Катерина. Остановилась, посмотрела внимательно на работу Масловой, поставила на пол свои дойницы.

— Не ладится у тебя, вижу, Степановна.

— И себя и корову замучила. По книжкам все понятно, все просто, а на деле вот не получается.

— А ты не пальцами, эдак хуже беспокойство корове причиняешь, кулаком надавливай: и легче и быстрее. Гляди, вот так, — Катерина присела рядом и показала, как надо доить корову. Получалось у нее это удивительно просто и ловко, сжатые в кулаки пальцы рук действовали быстро, проворно, молоко бежало в дойницу ровными струями. И странно — Зоренька, которая только что нервно переступала с ноги на ногу, стояла теперь спокойно, даже, казалось, задремала.

— Что значит сноровка, — сказала с некоторой завистью Маслова.

— Дело нехитрое, научишься…

Они вместе вошли в молочную. Там уже собрались доярки. Пахло парным молоком и еще чем-то душистым, знакомым, не то отлежавшейся антоновкой, не то увядшим чебрецом. Журчал сепаратор, из его выгнутого крана густые сливки стекали в широкое оцинкованное ведро. Свеже выбеленные стены молочной, украшенные цветными, броскими плакатами, стол покрытый клеенкой, оцинкованные бидоны, стоявшие вряд, белые марлевые салфетки, через которые процеживалось молоко — все это придавало помещению какую-то особую домовитость. Анна Степановна всегда испытывала приятное чувство, входя сюда со двора. Но сейчас она вошла, как запоздавшая сменщица — ругать будут; в ее дойнице молоко еле покрывало дно.

Шаров сидел за столиком, склонившись над толстой тетрадью. Катерина литровой меркой начала сливать в бидон удой.

— Пятнадцать, — сообщила доярка.

Шаров помусолил во рту карандаш, неторопливо вывел в тетради цифру «15».

Дошла очередь до Масловой.

— Полтора литра, — смущенно сказала она.

Шаров оторвался от тетради, пытливо посмотрел на ткачиху, но ничего не сказал, даже бровью не повел, записал удой в тетрадь. Лучше бы выругался, лучше бы посмеялся, чем этот немой укор.

— Пролила я, лягается корова, не дает больше.

И на это смолчал Шаров. Маслова постояла с минуту, ожидая, может быть все-таки скажет что-нибудь заведующий, а он занялся подсчетом удоя, не обращая на нее никакого внимания. Так и не дождалась ткачиха ни слова. И ушла, как побитая. «Нехорошо, ой, как нехорошо!»

Дома ожидал сюрприз: Ксашу вызвали по телефону в район, в военный комиссариат («способие что ли хотят дать», — строила догадки тетка Аграфена). Ксаша заторопилась, даже не обедала, быстро собралась и уехала с попутчицей-акушеркой, приезжавшей на роды к жене глухого бригадира Слепова.

— А за тобой Егорка приходил, — вспомнила Аграфена, — в совет требуют. Как, говорит, придет, чтоб непременно шла.

— Зачем зовут, не говорил? Что за дела? — недоумевала Маслова, садясь за стол.

— А кто их знает, — уклонилась от ответа хозяйка, поддевая ухватом горшок со щами.

Пообедав, Маслова отправилась в сельский совет. Он помещался в том же доме, что и правление колхоза. Председатель совета Марья Тимофеевна Мочалова — худенькая, маленькая женщина с бледным невыразительным лицом, встретила ткачиху приветливо, поздоровалась за руку, усадила рядом на диване с продавленными, скрипящими пружинами.

— Ну, как свадьба прошла? Слыхала, гуляли долго.

— У кого что! Пришла моей девке охота хомут на шею одеть. В такие дела мать теперь и не вмешивайся.

— Боятся упустить, думают: этот самый хороший, лучше не сыщется. Вот заберут Максима на войну, тогда что! — Мочалова отвела глаза, как бы между прочим спросила: — у тебя на фронте много?

— Семеро, — с гордостью ответила Маслова, — пять сыновей, муж и сноха.

— О-о! — протянула удивленно Мочалова. — Поди, скучаешь? Я вот одного проводила и то вокруг стало пусто. Если убьют, сразу все потеряю. А у тебя…

Мочалова не договорила, застучала пальцами по деревянному подлокотнику. Анна Степановна насторожилась.

— Ну вот пришла. Зачем понадобилась?

Мочалова положила свою теплую маленькую руку на широкую