В грозу - Борис Семёнович Неводов

— Из всех обязанностей моих самая тяжелая — вести вот такой разговор. Не хочу, а должна тебе боль причинить.

Сердце Анны Степановны дрогнуло, будто в груди ударили в колокол, и гулкий звон, разливаясь волнами, оглушил.

— Говори, что случилось?

— Война, Анна Степановна, к этому надо быть готовым. Мы, матери и жены, проводили близких не на прогулку, на фронт, и должны знать: кто-то из них не вернется, там останется.

— Марья Тимофеевна, не томи!

— Женщина ты умная, поймешь. Я должна тебе сообщить… — Мочалова провела ладонью по лицу и быстро добавила: — из части пришло письмо, твой сын Виктор…

Анна Степановна охнула, схватилась за сердце и еще не веря, не желая верить, пытаясь отдалить страшный миг, сама стремительно приблизила его, выдохнув:

— Убит?!

Мочалова развела руками:

— Что делать, что делать.

Маслова не помнила, как она рыдала, припав к плечу Мочаловой, как пила, с захлебом, холодную воду, как дробно стучали зубы о края кружки. Мочалова обняла ткачиху, плакала вместе с ней и тихо повторяла:

— Вот и все, вот и все, хуже этого не будет, вытерпи, снеси, что же делать.

Анна Степановна сидела сгорбившись, опустив низко голову. Ее натруженные руки бессильно лежали на коленях. Она судорожно глотнула воздух, вытерла глаза платком.

— Я пойду, — тихо сказала она и поднялась. Ее лицо было строго, только покрасневшие и опухшие от слез глаза выдавали пережитое. — Ничего мне не говори, не надо. И не провожай, я одна…

Маслова шла по улице тяжелой походкой, чувствуя себя дряхлой, слабой старухой. Был такой же морозный день, как и тогда, в день свадьбы Сашеньки. Такая же сизая пелена тумана висела над селом, и белый дым, поднимаясь из труб, упирался вершинами в невидимое небо, и так же блестела солома, укрывавшая окна крестьянских изб, и снег хрустел под ногами. Но все это — чистое, белое, нетронутое не радовало теперь Анну Степановну, а, наоборот, навевало тоску и печаль. Казалось, будто весь мир онемел, притих, прислушивается к ее горю.

— Убит, — шептала она, — убит. — И не хотела верить в это страшное слово. — Можно быка убить, медведя, волка, а как можно убить человека? Нет, не то, что-то не то.

Маслова силилась представить сына мертвым и не могла. Ее Витенька, этот непоседа-балагур, веселый, добрый парень, сейчас лежит недвижим, и его губы никогда не растянутся в милой улыбке, а серые глаза не заблестят лукавой искринкой.

— Не может быть, не может…

Около дома ее остановил Перепелица.

— К вам, Анна Степановна, поговорить хотел.

Он стоял перед ней, высокий, плечистый, выше ее на голову и смотрел просительно и жалостливо.

«Здоровый и невредимый, — подумала Маслова, окидывая, взглядом его рослую фигуру, — а мой…» Но тут же устыдилась своих мыслей.

— Что тебе надо, Петр Петрович?

— Заступничества, Анна Степановна, заступничества… Вы пользуетесь авторитетом, председатель вас уважает. Ну, подумайте, что они со мной делают! Посылают в обоз, хлеб на элеватор возить. Невообразимо!

«О чем это он?»

Она была далека в эту минуту от всего житейского; занятая собственными мыслями, ответила устало:

— Не до тебя мне сейчас.

— Вот так всегда, — грустно произнес Перепелица, не замечая ее скорбного тона, — хожу в мире, среди множества людей, покинутый, одинокий. И никто не подойдет, не спросит: как ты живешь, человек?.. Научите, Анна Степановна, что делать. В городе я применил бы свои знания, а тут… Конюхом предлагают стать! Боже мой!..

Анна Степановна смотрела на его слегка одутловатое лицо, тонкий, длинный нос, давно небритые щеки, и ею внезапно овладел гнев.

— Ну и подыхай! — крикнула она ошеломленному юристу. — Если за жизнь не можешь уцепиться, нечего ползать по земле. Воробей и то бьется, ищет, зернышко добывает, а ты!.. Живет же вот такой, а мой Витенька… — губы ткачихи мелко задрожали, она отвернулась и поспешно прошла в свою калитку.

Растерявшийся Перепелица остался на улице. Недоумевающе пожал плечами:

— Не понимаю, ничего не понимаю. Нравы! Что за люди на свете!

* * *

Ксаша вернулась к вечеру. Она тихо вошла в избу, встала у порога и широко раскрытыми глазами, не мигая, смотрела на Маслову. Ткачиха сидела за столом и тоже пристально смотрела на сноху. Так продолжалось секунду — две, потом обе порывисто кинулись одна к другой.

— Ты уже все знаешь, все? — спрашивала сквозь слезы Маслова.

Они стояли среди избы, крепко обнявшись, и плакали. Маслова тихонько гладила сноху по плечу.

— Плачь, родная моя, плачь.

— Как я любила его, как любила, — причитала Ксаша.

— Мы его все любили. Что делать, что делать, — Маслова уже сама утешала.

VIII

Ничего не изменилось на земле с того дня. Также по утрам невидимое за морозным туманом вставало солнце, а днем висела низко над землей густая пелена темно-свинцовых облаков; порою налетал холодный ветер, взбивал солому у окон изб, стелил по улице колючую поземку, или в приглушенной тишине падал крупитчатый плотный снег. Встав поутру, люди привычно принимались за обыденные дела: тетка Аграфена топила печь, Иосиф Казакевич, зубной техник, работающий в колхозе конюхом, гнал мимо окон жеребят на водопой к проруби, почтарь, шустрый подросток Шурка разносил по селу письма и газеты и на вопрос: «нет ли письмишка?» неизменно отвечал: «бумагу припасают, скоро напишут». Попрежнему ходила Маслова на ферму, попрежнему убирала стойла, доила коров. Доярки судачили, иногда спорили, шутили, смеялись, словом, жизнь шла своим, раз заведенным порядком — и это обижало Маслову, Как люди могут смеяться, когда у нее кровоточит душа? Как они могут разговаривать, спорить, шутить, когда у нее такая беда случилась! Ей казалось, что ее горе — общее горе, все должны страдать, как и она.

Внешне Маслова была спокойна, как всегда, строгая деловая. Но говорила теперь очень тихо, ходила, прижав руки к бедрам, слегка склонив голову, будто прислушивалась к тому, как трепетно и тревожно бьется сердце. И где бы ни была, что бы ни делала — постоянно ловила себя на мысли: «А что сказал бы Витенька, похвалил или на смех поднял бы?» Этой мыслью Анна Степановна проверяла себя дома, на ферме — всюду и дела свои выполняла старательно и аккуратно.

В эти дни она начала раздаивать Зореньку, применяя рекомендованный в брошюрах способ. Брошюры ей дал агроном Николенко.

«Прочтите, Анна Степановна, — сказал он, — полезно познакомиться, что не поймете, ко мне обратитесь».

То ли потому, что она находилась в эти дни в каком-то странном оцепенении, будто все, что делала, делала для Витеньки, то ли потому, что Николенко так был схож с ее Витенькой и, выполняя советы