Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

Парень поспешно взял лошадь под уздцы, между тем как Сусальцев, тяжело перекинув ногу через сиденье дрожек, спускался наземь и расправлял члены с каким-то блаженным чувством здоровой усталости.

– Ну, веди!.. Здорово, барин, не видались еще сегодня, – поднявшись по ступенькам, подал он свою широкую руку приятелю, – почивали как прошлою ночью?

– Благодарю!.. Я все поджидал вас, – торопливо промямлил тот.

– Во!.. Аль что у вас особенное есть? – спросил несколько удивленно Пров Ефремович.

– Действительно… Неожиданное даже совершенно, – пролепетал опять одолеваемый смущением «бригант».

Сусальцев дернул нервно плечами:

– Да что у нас, неблагополучие какое? Так говорите прямо, чего тут!..

И он машинально повел кругом себя вопросительным взглядом.

Зяблин не успел ответить.

– Это что ж? – проговорил дрогнувшим голосом Сусальцев, указывая рукой на открытые сплошь окна по левой стороне нижнего этажа.

– Антонина Дмитриевна прибыла, – выговорил чуть слышно «бригант».

– Антонина Дмитриевна!..

Сусальцев побледнел как полотно под своим загаром.

– Давно?

– Часа два… Приказала сейчас же предварить ее, когда вы вернетесь, – таинственно прибавил Зяблин и с видимым беспокойством глянул в лицо приятелю, – вы уж, пожалуйста…

Голос его оборвался.

– Что? – будто рассеянно спросил тот.

– Сдержите себя! – еле слышно произнес Зяблин.

В глазах Сусальцева мелькнула какая-то жгучая искра. Он выпрямился, как бы приосанился, откидывая голову и плечи назад, и внезапным движением, словно купальщик, собирающийся кинуться в студеную воду, зашагал своею быстрою, подрагивавшею походкой к аппартаменту Антонины Дмитриевны.

Он вошел в гостиную. Она была пуста, но из-за двери соседнего будуара донесся до него хорошо ему знакомый с его гортанными звуками голос – голос жены. Она о чем-то спрашивала у бывшей, очевидно, с нею там немой девочки, горничной ее, так как ответов на вопросы ее не слышалось и она продолжала говорить одна. Сусальцев остановился посреди комнаты, тяжело переводя дыхание.

Но шум его шагов донесся до будуара.

– Кто это, mon mari1? – услышал он ее вопрос и смех. Свежий, беззаботный смех…

– Я! – постарался он произнести как можно спокойнее.

– Так войдите же, я одета.

Он вошел.

Будуар со снятыми уже со стен его и мебели чехлами и разложенными по столам и диванам кипами белья и туалетов, только что вынутых из прибывшего с г-жею Сусальцевой чемодана, походил теперь на какой-то не то модный, не то ювелирный магазин. Яркие лучи солнца перебегали струйками по нежным цветам юбок, корсажей и накидок, горели искристыми блестками на бриллиантовой грани брошек и фермуаров, покоившихся на синем бархате своих раскрытых футляров… Антонина Дмитриевна, наклонившись над круглым столом посреди комнаты, разбиралась в целом кладе лежавших на нем кружев.

– Bonjour, Probe2! – не переменяя положения, проговорила она тем спокойным тоном, с каким здороваются с людьми, с которыми виделись еще вчера.

«Probe» недвижно и безмолвно глядел на нее: язык его не ворочался, в глазах стоял туман…

Она подняла на него смеющиеся глаза:

– Можете к ручке подойти, я позволяю…

– К ручке!..

Лицо его сделалось вдруг страшно: яблоки глаз словно хотели выскочить из-под век; в углах губ закипела пена…

– Вон отсюда! – крикнул он неестественным, визгливым фальцетом, дрожа всем телом.

Антонина Дмитриевна, по-видимому, предвидела этот ожидавший ее прием и заранее приготовилась к нему. Она побледнела слегка, но не смутилась, не отвела глаз, поднявшихся на мужа, и тем же спокойным тоном, с каким сейчас приветствовала его своим «bonjour Probe»:

– Принеси Прову Ефремовичу стакан воды, Варя! – сказала она немой девочке, откладывавшей в особый картон на другой стороне стола кружева, отбираемые барыней.

Варя злыми, как у дикой кошки, глазами глянула в свою очередь прямо в лицо Сусальцева и с глухим мычанием вышла из комнаты.

– Если бы вы были порядочный человек, – твердо выговорила Антонина Дмитриевна, все также не отрываясь взглядом от мужа, – вы бы знали, что одни варвары могут так обращаться с женщиной!..

Сусальцева как-то невольно повело от этих слов; зрачки его усиленно заморгали…

Она стояла пред ним, бледная и свежая, как белая роза, в восхитительном, шитом гладью батистовом 3-matinée на шелковом подбое модного цвета vieil or, с такого же цвета пышными бантами и кружевами valenciennes от горла и до крошечных mules, обувавших ее ноги поверх ажурных bas chinés. Из-под широких рукавов, белея снежным оттенком на золотистом фоне подкладки, выглядывали ее словно выточенные, безукоризненной формы руки с блестевшими на длинных породистых пальцах драгоценными кольцами. Как бы небрежно собранные в один огромный узел роскошные волосы, вившиеся кудрявою франьей надо лбом, словно едва держались наверху головы под воткнутым в них гребнем из écaille blonde-3 в форме графской короны. Тонкий, знакомый Сусальцеву запах вервены4 веял от нее, от этих ее тканей и белья, разложенных в комнате, и бил ему, как вино в голову…

Но чувство обиды все так же нестерпимо ныло еще в нем:

– Для чего вы приехали, что вам от меня нужно? – спросил он сквозь судорожно стиснувшиеся зубы.

– Я вернулась домой, к мужу, очень просто, – невозмутимо ответила она на это.

– К мужу! – нервно захохотал он. – Изволили вспомнить, что у вас муж есть, когда, видно, отказала вам в дальнейшем кредите ваша графиня.

Антонина Дмитриевна спокойно улыбнулась:

– Мне ее более не нужно было; я просто взяла у банкира 30.000 франков, – вы на днях трансферт получите.

У Прова Ефремовича искры запрыгали в глазах.

– Да с чего ж вы взяли, что я платить буду! – крикнул он, затопотав ногами.

Варя возвращалась со стаканом воды на подносе.

– Советую вам охладиться, иначе вы заболеете…

И, обращаясь к девочке, между тем как Пров Ефремович машинальным движением схватывал стакан и проглатывал воду одним глотком:

– Уложи целые опять в картон, Варя, – кивнула она на лежавшие на столе кружева, – и запри его в спальне в шифонерку, a порванные отложи в особый пакет; надо будет отослать их в Москву к Минангуа, там хорошо чинят…

– Слушаю! – ответила кивком немая, собрала кипу кружев в картон и вышла с ним в соседнюю спальную.

– Приучись запирать за собою двери, – крикнула ей шутливо вслед барыня, – одни коронованные лица и собаки не запирают дверей.

Девочка поспешила исполнить приказание.

Антонина Дмитриевна лениво потянулась, чуть-чуть зевнула, причем блеснул жемчугом на солнце двойной ряд ее маленьких, ослепительно белых зубов, и опустилась на близстоявшую кушетку, закинув за голову свои до локтя при этом движении опроставшиеся из-под рукавов пышные, матово-бледные руки.

Выпитая вода если и не совсем «охладила», так дала несколько остыть бешеному гневу Сусальцева. «Плюнуть ей опять в бесстыжие глаза и уйти», – проносилось в мозгу его. «Но нет, – рассудил он, –