Здравствуй, поле! - Николай Николаевич Новосёлов

— Стоит! — весело соглашался старый тракторист.

— Из-за Матвея ли? — добродушно усмехнулась соседка.

Евдокия обиделась.

— Ты молчи, Ольга. Я знаю, что у тебя на уме. Егор Степаныч — человек сурьезный… А если хочешь знать, ни копейки ни у кого не попрошу! Вот как!

— Где уж…

— Не попрошу!

Матвею казалось, что все говорили искренно, добродушно и только мать, возбужденная радостью и хмелем, несла какой-то хвастливый вздор. Невольно прислушивался к ее голосу и досадовал.

А Симон вдруг прослезился и клятвенно обещал всем вдовам поставить новые дома.

Мимо Матвея пробежала соседка. Скоро вернулась, держа руку под фартуком (на столе еще оставалось, но того и мужикам было мало).

Пришла жена Симона, Настасья, сердито вытащила из-за стола супруга и, ни на кого не взглянув, повела домой непутевого. А незаметно появившаяся молодуха тракториста Пашнина своего не увела, а очень скоро запела что-то веселое и пошла в пляс вокруг стола. Затопал тяжелыми сапогами вслед за молодой женой Пашнин, и уже за столом остались только дядя Егор да притихшая хозяйка. Заливистый голос молодухи был лучше гармони.

В деревне зажигались огни. Нащупывали крутые спуски к селу автомобильные фары. Где-то настойчиво мычала неподоенная корова.

Матвей отвел мать в избу. Дядя Егор разлил остатки в стаканы, объявил:

— На дорогу!

Первым вышел со двора в обнимку с молодой женой Пашнин. За ним потянулись остальные.

Соседки принялись за уборку стола. Разнесли посуду, но не разошлись, а еще долго пели старательно и печально.

Легко начали строить дом на вдовьем бугре.

16

Евдокия почему-то была уверена в том, что Егор Степанович выхлопотал для Матвея ссуду. Поэтому так бойко и начали строить дом. И рада была вдвойне: лучше и честнее старого тракториста ссудой никто распорядиться не сможет, а деньги Анисима можно потом вложить незаметно (даже сыну так и не решилась открыться о тех деньгах).

И только тогда, когда на доме стали возводить крышу, случайно узнала, что ссуду оформят еще не скоро, а за все платил дядя Егор.

Почувствовала неладное. Целый день думала и даже занемогла. И утвердилась в мысли, что и второй, и третий день, будет таким же мучительным, если не откроет свою тайну честному Егору Степановичу.

После работы задержала его и, не считая, выложила деньги.

Дядя Егор помрачнел.

— Вот какое дело… А я-то думал…

Небрежно отсчитал рублей пятьсот и, не сказав больше ни слова, ушел.

— Ой, ладно ли? — прошептала мать, уже отдавая себе отчет в том, что случилось.

— Откуда? — удивился Матвей.

Мать плакала.

— Твои… Отца твоего… Теперь уж вижу: не с моим умом такое в руках держать… Боялась. Всего боялась.

Сын не пожалел ее.

— Обманывали!

Не думала Евдокия, что так будет страдать ее совесть. Не поверила бы, что однажды от стыда побоится посмотреть в глаза людям. И винить некого…

Со слезами поведала обо всем Фене-поварихе.

Подруга выслушала холодно.

— С такими деньгами и без моего совета проживешь.

— А ты с какого зла на меня?

Феня подумала, смягчилась.

— Рассчитайся с мужиками-то. Егору Степанычу расскажи… — Вздохнула. — Больше не знаю, что и присоветовать. Не было у рук капиталу…

Только Симон взял за работу деньги. Смущенно оправдывался:

— Давай, если они у тебя шальные. Эх, жись…

Деньги до копейки в тот же день пропил.

Теперь вся деревня узнала о богатстве, привалившем вдове и ее сыну. О памятном приезде Анисима и его смерти говорили не без домыслов. Не хвалили за скрытность и Евдокию.

Дядя Егор с сочувствием говорил Матвею:

— Оставь заботу об этом добре матери. Пусть лучше она одна…

О доме ничего не сказал.

А дом надо было достраивать. Одна, не тревожа сына, взяла на себя эту заботу Евдокия. Думала только о том, как бы скорее покончить с ней. Нанимались случайные люди. За работу (по известной причине) брали непомерно дорого. Даже вдовы соблазнились хорошим заработком. Хозяйка щедро угощала работников, но они почему-то долго не задерживались, а уходили недовольные.

Поэтому никого не удивило и то, что доверенным лицом Евдокии оказался Пашка. Случилось это по двум причинам. Только за то, что внук Данилы в ту пору привел к себе в избу Зойку Ганьшину, Евдокия готова была благодарить его всю жизнь. А Пашка с какими-то пришлыми мужиками еще и настелил в доме полы. Правда, доски оказались ворованными, и за них пришлось платить втройне, зато Пашка великодушно мало взял за работу. И вообще посулил сделать все.

А надо было заказать рамы и двери, поставить перегородки, сложить две печки. Тогда и зимовать можно в новом доме.

Пашка сколотил сени, временное крыльцо. А за остальное потребовал деньги вперед и получил их. (Это тогда он купил Зойке платье). А потом закутил — и дело, встало.

Через неделю явился к Евдокии опухший и нахальный.

— Насчет тех денег, хозяйка, я малость пошутил. Нету их. Тебе наука: не будешь скупой… Ну, будем работать?

Евдокия его прогнала.

И опять нанимались случайные люди.

Печи класть пришел дед Прохор. Привела его забота: совсем обносился слепой друг. Конечно, не отказал бы сын-председатель, но старик еще мог быть независимым. Взял помощницами хозяйку, соседку Ольгу, и дней за десять печки были готовы.

Теперь можно было переселяться в новый дом.

17

Как-то, возвращаясь с послеобеденной прогулки, Нестеров оказался близ Даниловой избы. И снова, как в день приезда в родное село, почувствовал беспокойное любопытство от навязчивого убожества жилища слепого. Решительно направился по тропинке в бурьяне к прогнившему крыльцу, еще не подумав о том, что сказать при встрече престарелому хозяину.

Зойка, отяжелевшая, с пятнами на лице, кормила слепого.

Нестеров поздоровался. Девка, стыдливо пряча живот, отошла в угол. Данила бросил есть, встал.

— Милости просим.

— По пути зашел, — объяснил журналист. — Ты кушай, пожалуйста.

Старик по голосу узнал человека. Сел, но есть не стал.

Нестеров оглядел избу, поморщился от стойкого нежилого запаха. Странно было видеть здесь женщину. Не постеснялся спросить:

— Вы тоже здесь живете?

Она не ответила. Только большие серые глаза смотрели на него упорно и настороженно.

— Пошто молчишь? — упрекнул ее слепой. Объяснил гостю: — Она — ничего, добрая. Приходит, не забывает…

Зойка вышла из угла, поставила посреди избы табурет — для незнакомца. Нестеров поблагодарил, сел. Ради приличия слепой пробормотал:

— Угостить-то нечем… Кабы знать…

— Ничего, не праздник… Внук на работе?

— Должно, на работе.

Зойка беспокойно посмотрела в окно. Повязав на голове платок, тихо сказала Даниле:

— Ну, я пойду.

— Иди от греха.

Она ушла.