Здравствуй, поле! - Николай Николаевич Новосёлов

Догадавшись, Спицын мстительно рассмеялся:

— Бог шельму метит!

Председатель проводил родичей до ворот. На прощание, словно оправдываясь, пожаловался:

— Вот так и работаем.

— Маятное дело, — признался Симон. — Пойду в водовозы.

Вечером мать привела Ваську сперва к Ивану Шумову. Ткнула кулаком сына в спину.

— Винись!

Васька понуро молчал.

— Кулибин! — сказал сердито бывший шофер и показал кулак.

Симон успел побывать на конном дворе, а потом с тоски выпить. Увидев сестру с сыном, грустно сказал:

— Ваську куда-то надо отправить. А то спалит деревню. Завтра отведу телка заготовителю. Ваське на дорогу деньги надобны.

Матвей провожал друга до станции.

Уезжал Васька поступать в институт.

10

После войны появился в деревне немолодой капитан-танкист. Разыскал деда Прохора и отправился с ним на деревенское кладбище. Старик привел его к неприметной могилке своей бывшей квартирантки из эвакуированных. Капитан отослал Прохора домой, остался наедине со своей печалью. В дом председателя вернулся только в сумерки. Достал из вещевого мешка фляжку спирта и справил с отзывчивым Прохором по жене поминки.

На другой день побродил по деревне, расспросил Петра Прохоровича о делах в колхозе. И вдруг предложил:

— Принимай, председатель, в колхоз. Хочу остаться около жены.

Удивился Петр Прохорович, а потом высказал единственное, по его мнению, правильное решение:

— А что? Побываем в райкоме, соберем колхозников и — принимайте дела.

— Какие… дела?

— Колхозные. Теперь так. Откомандовались на фронте — командуйте тут. И звание, и орденов много. Народ у нас это ценит.

Танкист возразил:

— Несерьезный разговор председатель: дело для меня незнакомое… А пахать научусь. Определяй трактористом.

Настоял на своем. И все-таки Петру Прохоровичу повезло: появился в колхозе парторг из столичных рабочих, прошедший со славой войну. Не вспомнил капитан о заслуженном отдыхе ни в трудные послевоенные годы, ни тогда, когда ему перевалило за шестьдесят.

Давно износилась его военная форма, давно для многих Егор Степанович Семенихин стал просто дядей Егором. И Матвею с детства примелькалось его лицо. Но только теперь оно — худое, потемневшее от солнца и ветра, с глубокими морщинами — ожило для парня оттенками доброго, но твердого характера.

Удивляли руки дяди Егора: в шрамах от ожогов (горел в танке), с толстыми пальцами, они без ключа скручивали неподатливые гайки, словно под грубой кожей было железо, а зимними вечерами оживляли престарелые будильники.

С памятного выезда в поле привязался старик к парню. Казалось бы, ничего удивительного в том не было: даже внук слепого Данилы, Пашка, и тот почувствовал на себе силу влияния дяди Егора. Но скоро Матвей узнал особую причину этой привязанности. Поздней осенью поднимали они зябь, сменяя друг друга на тракторе. В глубокие сумерки пришел Матвей подменить старого тракториста. У машины никого не оказалось. Заглянул в мотор и понял, что дядя Егор отправился на полевой стан за ремнем от вентилятора. В ожидании парень приметил на стерне кучу соломы, прилег на нее и быстро заснул.

Старик вернулся, поставил новый ремень и, не подозревая о том, что сменщик уже пришел, продолжал пахать. Лишь в последний момент в тусклом луче подслеповатой фары разглядел спящего. Пока судорожно хватался за рычаги, трактор прополз оставшийся шаг. Замер от страшного предчувствия. Держась за грудь, с трудом вылез из кабины, склонился над парнем. Услышал спокойное дыхание и повалился на солому. Долго лежал, потрясенный минувшей бедой.

Потом растолкал парня, ударил железной рукой по спине.

— Спишь!!

— Ты чего? — спросил ошеломленный Матвей.

И совсем растерялся, когда старик обнял его, а потом исчез в темноте.

Парень наконец понял, что произошло, побежал вслед за дядей Егором. Отыскал его в березняке. Тот лежал.

— Испугался? — виновато спросил Матвей.

— А ты как думал? Сердце зашлось…

— Тогда я сейчас!

Старик удержал его.

— Садись. Скоро пройдет. Я знаю.

Но долго пугал парня прерывистым дыханием, со стоном ворочался, пока не успокоился.

Ночь была тихой и теплой. Только временами все вдруг наполнялось шелестом — это дождь, неожиданный в темноте, не по-осеннему ласково тревожил листву. И тогда из глубины березняка явственней подступал грибной запах.

Тревога за старика не покидала Матвея. Трактор одиноко шумел среди поля. Парень подумал, что дядя Егор заснул, но тот неожиданно заговорил:

— Матвей… Ты сейчас молчи, слушай… Мой сын погиб на войне. Какими словами рассказать тебе, как мне было трудно? Словно свет погас в глазах… Хочу, бывало, представить, как буду жить без него, и вижу пустоту. Умом понимал: надо жить. Разве ради того он шел на смерть, чтобы я его оплакивал? А вот сердцем… Мне писали о нем: когда не стало у них командира, он поднял товарищей в последнюю атаку, крикнул: «За Родину!» — и пошли за ним такие же мальчишки, как он, — все, что осталось от курсантской роты… Потом стал я думать: не исчез он бесследно, живет со мной… И верно: он вставал предо мной, как живой, когда в трудную минуту я просил у него совета… — Старик помолчал. — И вот появился ты… Видел я во сне, что ты — мой сын. Что ты и есть мой Саша. Есть такие сны, в которых все… как-то сильнее, ярче, чем в жизни. Ходишь после такого сна день, другой, а он не выходит из головы, и, может, на всю жизнь запомнится… И ведь ничего в том сне не было особенного: идем будто мы вдвоем с тобой, дорога желтым отливает — вроде бы глина. Ты идешь впереди. Я и лица твоего не вижу, но знаю, что это ты, и что ты — мой сын. И самое удивительное: на душе у меня такая радость, что описать невозможно… Вот эта радость мне и не забывается. Будто подсказал мне Саша: «Не печалься, отец, это ведь я тружусь с тобой в поле…»

Никогда не вспоминал потом об этом разговоре дядя Егор, по-прежнему был придирчив и строг. Но Матвей теперь знал, что есть человек, от которого не сможет и не захочет утаить самое сокровенное.

11

«Здравствуй, Матвейка!

Сообщаю тебе, что в университет меня приняли. Правда, чуть не завалил литературу, но здесь этот предмет не главный. А с приемником, который я захватил с собой по совету моего дорогого дяди Симона, получилась потеха. Сдуру показал я его каким-то аспирантам. Те заахали (я и не понял, что меня разыгрывали), позвали старичка-профессора. Старикан смеялся до слез, а потом и говорит своим аспирантам: «Вот что может сделать человек, попав на необитаемый остров, при помощи каменной отвертки и неудержимого